— Проснулась?

— И даже оделась, — ответила она.

— Отлично, — сказал он. — Я буду через пятнадцать минут.

— Ждать тебя в комнате или лучше спуститься в вестибюль?

— Жди в комнате, — сказал он. — Мы ужинаем в ресторане, но время еще есть. Ли Чжуань придет в десять.

— Хорошо, — сказала она и положила трубку.

Посмотревшись в зеркало, она нашла, что макияж удался, — никаких следов усталости. Впрочем, только с виду, на самом деле она чувствовала себя неважно и потому, вопреки увиденному в зеркале, осталась недовольна собой.

Она открыла сумку, расстегнула молнию на внутреннем кармашке и достала оттуда маленькую серебряную шкатулочку с бело-зелеными пилюлями-капсулами и флакон с кокаином. Легко, не запивая, проглотила одну капсулу, затем вдохнула каждой ноздрей по хорошей порции кокаина из маленькой золотой ложечки со своими инициалами на черенке — подарка Джада.

Это сочетание вернуло ее к жизни. Почти сразу же она ощутила прилив сил — вот теперь, пожалуй, можно быть уверенной в себе и без страха встретить любые неожиданности. Она убрала шкатулку и флакон назад в сумку и еще раз посмотрелась в зеркало. На этот раз она осталась собой довольна — из зеркала на нее глядели блестящие живые глаза.

Коридорный откупорил бутылку шампанского, наполнил два бокала и вышел, закрыв за собой дверь. Николай протянул один бокал Софье, взял другой и сказал:

— Извини меня.

Она слегка пожала плечами:

— Можешь не извиняться.

— Я вел себя, как дурак, — сказал он. — Бесчувственный дурак. Я должен был отдавать себе отчет, что и тебе не сладко пришлось.

— Оставим это, — сказала она. — Нам предстоит важное дело, давай о нем и поговорим.

— За тебя, Софья, — он чокнулся с ней. — Ни одна женщина в жизни не значила для меня столько, сколько ты.

Она сделала глоток, глядя на него поверх края бокала: — Не смотри на меня так. И не говори так, пожалуйста.

— Черт побери! — воскликнул он со сбившимся вдруг дыханием. — Я знаю, это нелепо, но я ревную. Я ревную за каждую минуту, что ты провела с ним, а не со мной.

— Ники, — мягко сказала она, — зачем ты так? Это же наша работа.

— Так ты его не любила? Правда? — с загоревшимися надеждой глазами переспросил он. — Это было для тебя только работой?

— Я так не сказала, — ответила она. — Но ты же знаешь меня, как никто другой. Я все время нуждалась в сексе, неважно, с чувствами или без. Порой мне казалось, что легче обойтись без еды и воздуха. В те годы, в нашем закрытом институте я порой по три-четыре раза на день доставала свои вибраторы. Но думала всегда только о тебе.

Он отпил шампанского и засмеялся:

— Помнишь наше первое свидание? Я решил, что ты нимфоманка. Ты никак не могла остановиться.

Но она не улыбнулась.

— Сначала я сама так думала. Пока врачи не объяснили мне, что я отличаюсь повышенной сексуальной возбудимостью. Настоящие нимфоманки не знают удовлетворения и очень редко испытывают оргазм. Так что, Ники, ты сам видишь — это сильнее меня. И даже сейчас, говоря с тобой об этом, я чувствую, как у меня напрягается клитор и начинает выделяться влага.

— Я хочу потрогать, — прошептал он.

— Нет, Ники, — сказала она. — Все изменилось. Я уже не та девчонка, какую ты знал когда-то. Я повзрослела.

— Но я все равно люблю тебя, — горячо продолжал он. — Даже больше, чем тогда. И ты меня любишь, я знаю. Он вскружил тебе голову своими деньгами, властью, наркотиками, своей роскошной жизнью. А говорил он, что любит тебя?

Она не ответила.

— А жениться на тебе хотел?

Она молча покачала головой.

— Да он просто пользуется тобой. Пользуется так же, как и всеми остальными, для своей выгоды, для укрепления своей безграничной власти! — Он смотрел на нее серьезно и искренно. — Он выбросит тебя, натешившись, как надоевшую игрушку или износившуюся вещь.

— Он не такой, — возразила она. — Он справедливый и искренний. Правда, его искренность и прямота порой оборачиваются жестокостью.

— Ты думаешь, что защищаешь его, а на деле сама защищаешься от своих горьких мыслей, — сказал Николай. — Ты бы не страдала сейчас так, если бы не допустила беременности.

— Может быть, — задумчиво произнесла она. — Но это был всего лишь эксперимент. Я не первый ученый, который ставит опыты на себе. Старуха опасалась, что наша терапия сделает его импотентом.

— И ты дала трахнуть себя, чтобы проверить?

— Ничего подобного. Она взяла его сперму и ввела ее двенадцати разным женщинам.

— И они все забеременели?

— Не все. Только десять, — сказала она.

— Тебе, значит, повезло, — невесело усмехнулся он.

Она не ответила.

— И что дальше? — спросил он.

— На следующей неделе, когда сравняется десять недель, всем сделают аборт.

— И ты на это согласилась?

— Да.

Он уставился на нее в недоумении.

— Но почему ты? Ты же его лечащий врач. Неужели трудно было найти другую женщину? Тебе-то зачем в этом участвовать?

— Меня беспокоил мой собственный организм, Ники, — сказала она. — Я ни разу не была беременна, хотя никогда не предохранялась. А он излучает столько энергии. И я подумала…

— Скажи лучше честно, — резко оборвал он ее, — ты хотела ребенка от него!

— Да, — просто согласилась она и, подняв на него глаза, тем же ровным тоном продолжала: — Но какое это теперь имеет значение? На будущей неделе все будет кончено.

— Ты дура, как все бабы, — сказал он желчно. — Мы с тобой не один год знались, почему ты не родила от меня?

Она выдержала его взгляд и просто ответила:

— Ты никогда не просил.

Когда она вернулась в комнату, он сидел перед открытым кейсом и листал ее донесение.

— До чего хитра старуха, — сказал он. — Восемь лет с ней работаем и до сих пор не знаем, что такое клоповая клеточная имплантация.

— Мы знаем, что такое клеточная имплантация. Это клоповая формула как таковая, над которой она всегда работает, уединившись в лаборатории и никого к себе не подпуская.

— Неужели и тебя не пускала? — с деланным равнодушием спросил он.

— Никогда. Насколько я знаю, исключений не бывало, — сказала она. — Я начинаю подозревать, что она так и не научилась управлять процессом клонирования и надеялась на Крейна с его оборудованием и компьютерами.

Он отложил бумаги и резко сменил тему разговора.

— Она ничего не говорила? Тебе придется вернуться в Россию.

— Не говорила. А что случилось? — удивилась она.

— Будешь лечить Брежнева.

— Она ни словом не обмолвилась.

Он ответил не сразу:

— Ну, наверно, она решила, что лучше обрадовать тебя после аборта.

— Наверно, — пробормотала она. — Что с генсеком?

— Слухи, пока одни слухи, — сказал он. — Кто говорит — рак, кто — аневризма, кто — инсульт, но все это слухи. Одно я знаю точно: он передвигается с трудом и говорит невнятно. За последний год ее четыре раза вызывали к нему для консультаций. Теперь сверху пришло указание прикрепить к нему тебя.

— А как же моя нынешняя работа?

— Брежнев для нас важнее Крейна, — отрезал он.

Она задумчиво покачала головой:

— Да, Ники, она очень хитрая. Я знаю по крайней мере четырех человек, которых она могла послать к Брежневу. Но она посылает меня, потому что боится, как бы я не раскрыла ее секрет.

— А почему ты думаешь, что раскроешь его?

— Все, что связано с Крейном и его бизнесом, проходит через Вычислительный центр в Калифорнии. Я не думаю, что там хранится сама формула, но все, что она покупает для работы, все заказанные материалы и оборудование регистрируются автоматически. Получив эту информацию, мы могли бы сильно продвинуться в расшифровке формулы. Но, — она подняла палец, — для того, чтобы ее получить, нужен ключ доступа, а им из известных мне людей владеют только сам Крейн, его помощник Мерлин и директор Вычислительного центра.

Николай посмотрел на нее странным взглядом.

— Не только, — раздельно произнес он.