2 Меня под руки дьяконы вели, И плыл я в белом длинном одеяньи. И мерный хор в глубины высоты Взлетал, как будто верил в состоянье Потусторонней лёгкости своей. За мной по кругу, словно сонм светил, В тончайших нитях ладана и воска Плыл строгий храм, и светлая полоска Сочилась сквозь витраж на пол. Как было всё и правильно, и веско. У алтаря разверзлась занавеска, И вот Божественный престол! Я опустился на колени, И, словно ласковые тени, Коснулись меня пальцы рук, И всё свершилось как-то вдруг, И долго «аксиос» гремел, И хор небесным гласом пел. Скажи, Господь, мне, как же это Мне совместить с проклятьем лет, Пришедших после? Где ответ? Когда-нибудь ответишь мне Ты? Не надо только: «Виноват Ты сам!» — то просто отговорка. Зачем провёл меня сквозь ад? Зачем общественная порка? Уж слишком силы неравны: Творец вселенной и ничтожный Твой дерзкий раб изнеможённый. Не надо «Виноват лишь ты!». Ты ставишь часто в положенье, Откуда, что не выход, — бред. Зачем? Когда-нибудь ответ Ты дашь мне без пренебреженья, Без благозвучного вранья: За что не любишь Ты меня? 3 Все, кого я крестил, оставались безбожны, Все, кого я венчал, разводились, ударившись в блуд. Мои книги и мысли прослыли удушливой ложью. Никого не исправил основанный мною приют. Все, кого я прощал, ничего никому не прощали. Все, кого я любил, ненавидели всех и меня. Понапрасну уста им мои о Всевышнем вещали: До Всевышнего им было попросту до фонаря. Я-то верил всерьёз и себе тем выматывал душу, А кругом все играли, дурачились, пили, дрались. И ведь думал уже: пред крестом я, наверно, не струшу, Пьяным грудь подставлял под ножи, чтоб они напились Не привычного пойла, а крови горячей и пенной. Я считал это подвигом, точно, во имя Христа, Ну а звёзды в моей сердцу милой домашней вселенной За спиной всё роптали, шепчась неспроста. В храме бунт; это так по-старинному мило — Жечь иконы и к стенке поставить попов! Думал я, что запала на это б хватило, Если б я не ушёл без особых проклятий и слов. Но и этого мало. Гоняли меня десять тысяч Разлинованных миль по изъезженной в муках стране, Бесновались, в безумии жалобы тыча, И достали уже даже в монастыре. 4 А что, если всё это кажется только, Что важные вещи случаются с нами? А что, если мы — отставные букашки, И что это всё растворится клубами Безмозглого дыма в расщелине мира? А что, если просто мы станем другими, Жующими взрывы истерзанной плоти? А что, если Бог пристрастился к охоте За странными случаями в подворотнях Прокуренных истин и траурных празднеств? А что, если в храмах поют не о том нам? А что, если пение сделалось тёмным? А что, если мы, удавившись упряжкой, Нащупаем прыщик на собственной ляжке, И в этом прыще различим непременно Намёк на присутствие целой вселенной, Наличие вечного гнусного плена, В котором содержит нас всех мирозданье? А может, мы просто боимся признанья, Отсутствия смысла и верных ответов Для нас, для бродяг и невольных поэтов? А что, если всё только кажется нужным И если любовь не нужна обоюдно Ни тем, кто её прославляет в потёмках, Ни тем, кто готов поперхнуться издёвкой И верить беспечно в своё постоянство, Пометив рукой ключевое пространство, Где скважин замочных роится проклятье?! Ну как вам такое моё восприятье? Волнительно? Да, безусловно, и тошно От вечной взъерошенности и подошвы, Которой нам смерть наступает на горло. Мы любим её, безусловно, притворно. Закончивши дни так бесславно, позорно, Без счастья, без дум, просто выпалив слёзно: «Нам хватит осмысленной боли!» — и поздно Вернуться назад, где бушует сомненье, Где — нет, не горят! — только тлеют поленья, Где в каждой улыбке теперь и сначала Укромно укрыто змеиное жало. 5 Мне кажется, что я добрее Бога. Когда я мог, то многим я помог. За доброту мне, видно, в ад дорога, Туда меня отправит добрый Бог. Коль каждый получает во что верит, То мне достался б точно Бог добрей, Который не предаст и не изменит, И не предложит мне поесть камней. Я недоволен. Да, я недоволен, Мне неприятен нашей крови цвет. И среди звона громких колоколен Я так искал, но не нашёл ответ: Зачем всё это тучное безумство, Водоворот из пошлых сточных вод? Кто хочет верить в высшее искусство, Меня едва ли до конца поймёт. Я не могу привыкнуть откровенно Молчать и верить в царственность могил! Я никого ведь так и не простил, Как не прощают все обыкновенно. И бархат пальцев мне зияет, как Пустой вопрос на крене изголовья. Я не люблю поповское сословье, Самодовольство рясы и кулак, Которым бьёт в затылок поп-дурак Подростка, уязвлённого безбожьем. Отвратно как-то всё это, и рожи, Увы, мне эти не забыть никак.