Старшина бросил взгляд на часы, кивнул согласно, – Не хочется сегодня в приказном порядке этого делать…

Умолк, ожидая, кто изъявит желание пойти в подмену. В комнате воцарилась тишина. Какие-то мгновения она была просто тишиной, затем превратилась в тишину неприятную, потом – в тягостную.

Добровольцев не обнаруживалось. Зря, видно, такое затеял старшина: легко ли принудить себя покинуть теплую избу, уйти от Даля! Когда бы приказ – все просто, а так: «Почему я, а не сосед?»

Другой разговор, позови старшина под пули – там сработало бы сознание долга, а тут, хотя и совестно перед товарищами, которые ждут подмены, но никто не сомневается, что товарищи поворчат да и простят.

– Можно, я пойду?

Матрена?..

Старшина не успел ответить: солдата хлестнула в спину подначка Антона Круглова:

– Все, братцы, Родина спасена: Матрена двинул подавать помощь заступничеством!

На парня низринулся хохот всего взвода – низринулся, согнул плечи, заставил втянуть голову.

Из-за хохота почти не слышен был звук оплеухи, настигшей Антона. Влепил ее Костя Сизых. И встал рядом с Матреной.

– Товарищ старшина, разрешите на пару с ним!

Старшина снова не успел ответить: взвился Круглов.

– Ах, так? – кинулся на Костю.

Теперь старшина уже не позволил выйти событиям

из-под контроля:

– Круглов! – рявкнул.

Санинструктор притормозил, но не успокоился:

– Он же меня ударил! – растерянно топтался, оглядывая только что хохотавших бойцов. – Все видели? Сизых меня ударил!

Никто, однако, не поспешил записаться в свидетели, а старшина распорядился:

– Боец Круглов, пойдете в караул! Кроме того, приготовиться Путинцеву, Коржеву, Сергееву!

Шагнул к двери, скомандовал, раскрывая кисет с махрой:

– Перекур!

4

Наша речь на фронте поневоле приобрела иной характер, чем это было дома. Причем мы совершено не замечали случившейся перемены. Даль же как вернул нас в мирное время, от зажелтевших страниц веяло уютом семейных вечеров, полузабытым тепло шершавых материнских ладоней.

Прочесть успели всего-ничего, 53 страницы. 53 из 779.

И когда наутро приготовились покинуть отогревшую нас деревушку, я невольно заколебался: не взять ли книгу с собой? Однако вещмешок у меня был набит под завязку, а если бы и удалось втиснуть, следовало приготовить себя к необходимости таскать на плечах лишнюю пару килограммов.

Стою возле стола, прибрасывая на руке громоздкий том, раздумываю, как поступить.

– Может, возьмем с собой?

Оборачиваюсь: Матрена.

– А хозяину оставить расписку: дескать, позаимствовали книгу во временное пользование. Для ознакомления.

И начинает распускать шнурок на горловине своего полупустого вещмешка, который старшина выдал ему взамен утраченного.

– Я бы мог… Место есть… Не думайте, под голову класть не буду, не помну.

Так Владимир Иванович Даль стал нашим постоянным спутником. И собеседником: в свободные часы теперь устраивались громкие читки словаря.

Прочитанное, как правило, тут же обсуждали. Причем весьма заинтересованно. Естественно, применяя к себе, к своим познаниям, пониманию жизни. Даль помог ощутить всю необъятность Родины, необъятность духовного богатства народа. И спокойную его мудрость.

На отдельных словах задерживались: не совпадали мнения. Спорили порой до хрипоты. Втягивались все ребята, лишь Матрена не принимал участия. Каждый раз молча доставал из вещмешка книгу, передавал мне, пристраивался где-нибудь за спинами остальных и помалкивал.

Расшевелился лишь однажды – на слове «муж».

«МУЖ – человек рода ОН, в полных годах, возмужалый…»

Без малого полторы тысячи слов потребовалось Далю на «человека рода ОН» – на толкование понятий, с ним родственных. Но наше внимание задержалось на данном словарном гнезде не по этой причине и не из кичливого осознания своей принадлежности к «роду ОН», нас привлекло… «состояние мужа, мужчины, мужескаго рода или пола вообще», именуемое мужеством.

«Состояние возмужалости, зрелаго мужескаго возраста. Стойкость в беде, борьбе, духовная крепость, доблесть; храбрость, отвага, спокойная смелость в бою и опасностях…»

Искру высек всегдашний заводила Костя Сизых.

– Мужество – дар божий,- изрек тоном завзятого лектора: – Все равно как талант. Музыкальный там или какой еще. Мужественным надо родиться.

– Себя, конечно, причисляешь к числу талантливых? – сел ему на хвост Костя Пахомов.

«Лектор» горестно вздохнул:

– Нет, я от природы человек робкий, а если иногда кидаюсь в пекло, так единственно – стыдно: тебя стыжусь, старшины, Матрены… Не хочу, чтобы все знали, что боюсь.

Подключился старшина:

– Вот и опроверг себя, собственным примером опроверг: мужественными не рождаются, а делаются. Главное – воля.

– И хотенье,- добавил Костя Пахомов, – захотеть еще надо. Не захочешь – никакой стыд не поможет.

– И еще, наверное, – неожиданно для всех подал голос Матрена,- еще, наверное, страх перед жизнью…

Довод был непонятный, но все молчали. Молчали, мне кажется, по той же причине, что и я: боялись спугнуть. Ждали, когда парень сам разъяснит свою мысль.

– Страшно жить будет, если, скажем, сдрейфишь и сбережешь жизнь за счет жизней товарищей. Домой вернешься – а кто ты? Вроде как своровал…

– Очень правильно,- поддержал старшина. – Страх перед будущей жизнью с вечным ощущением, что ты трус, – это очень важная добавка к воле.

«Лектор» впрочем зачислил Матрену в свои союзники:

– Вот кто прав, так это Матрена. И опять он говорит не о мужестве, а о стыде…

Спор продолжался, однако уже не задевал моего внимания: я размышлял о том, как изменился за последнее время Матрена. Начать с того, что заштопал паленые дыры на ватной одежде. Хотя и неумело, но сразу было видно – старательно. Без понуканий довел до белизны маскировочные куртку и брюки. Взял за правило менять подворотнички.

И вообще выглядел подтянутым, собранным.

Только сосульки категорически не пожелал сбривать. Впрочем, теперь они как-то перестали бросаться в глаза.

Мне подумалось, что напрасно, видимо, продолжаю обходить его, когда формируются отряды разведки или группы для засад на коммуникациях врага. Бездействие – штука коварная.

Но вернусь к Далю. Пришел день, когда было оглашено последнее в томе слово – «ОЯЛОВЕТЬ». Собрались в тот раз на базе, в просторной землянке, незадолго перед тем выкопанной и приспособленной старшиной под каптерку.

Сидели на каких-то тюках, на патронных ящиках. В металлической печурке потрескивали дрова. Обстановка, что называется, настраивающая на лирический лад.

И под этот настрой я читаю:

«Конец втораго тома».

Повисает недоверчивая тишина. Недоверчивая и обиженная.

– Конец? – спрашивает Костя Сизых и вытягивает шею, чтобы взглянуть на последнюю страницу.

Подтверждает вслух:

– Точно: «Конец втораго тома»

– А сколько их всего? – спрашивает у меня старшина.

– Четыре…

– Вот бы остальные достать!

– Да, хорошее было чтение, – вздыхает Костя Сизых. – Хоть начинай весь словарь на второй раз… А может, на стихи перейдем? Каждый по очереди почитает, что в памяти есть.

– Вот и начни, – предлагает старшина. Костя не стал ломаться:

Двадцать дней и двадцать ночейОн жить продолжал, удивляя врачей.Но рядом дежурила старая мать,И смерть не могла его доломать.А на двадцать первые суткиМать задремала на полминутки,И чтобы не разбудить ее,Он сердце остановил свое…

Костя умолк, и тогда прозвучал незнакомый, сдавленный голос:

– А у меня мать… вместе с домом фашист сжег. Все обернулись: то был старшина. Опустив голову, сгорбившись, он вышел из землянки.