Катон. Бронзовый бюст. Волюбилис. Марокко.1. Цезарь. Лондон. Британский музей.2. Помпей. Копенгаген.3. Помпей. Рим.1. Октавия, внучатая племянница Цезаря, которую прочили за Помпея. Лувр.2. Молодая римлянка, современница Цицерона1. Улица мертвых. Помпеи.2. Сад в Помпеях.1. Цезарь. Рим.Во времена Империи Цезаря изображали как милостивое божество, мудрого и безмятежного правителя.Тем интереснее видеть его прижизненные портреты.На этом запечатлена та тоска, которая, по свидетельству современников, овладела им после достижения высшей власти.2. Люций Брут Древний, освободивший Рим от царей. Капитолийский музей.1. Марк Брут. Изображение на медной монете.2. Антоний. Изображение на серебряной монете.3. Монета Брута, выпущенная на Востоке.На оборотной стороне — два кинжала, колпак, который носили отпущенные на свободу, и подпись: «Иды марта».1. Демосфен, автор «Филиппик». Римская копия III в. до н. э. Ватиканский музей.2. Октавий.Ватиканский палимпсест, то есть свиток, на котором античный текст был соскоблен и заменен новым.Из-под нового текста выступают строки «Государства» Цицерона.1. Сандро Боттичелли. Августин Блаженный. Августин, горячий поклонник и подражатель Цицерона, изображен в момент мучительных творческих поисков.Рядом с ним математические чертежи и небесная сфера, которой так восхищался оратор.2. Сандро Боттичелли. Минерва и кентавр.В эпоху Возрождения Цицерон был властителем дум.И эта картина иллюстрирует его любимую мысль: кентавр — грубая сила — склоняется перед Минервой, олицетворением разума.

В тот же день, 29 апреля, он пишет жене: «Я пишу вам не так часто, как мог бы, потому что, хотя каждый миг для меня — мучение, но, когда я пишу к вам или читаю ваши письма, я просто захлебываюсь от слез и мне кажется, что я сейчас умру… Жизнь моя, я жажду увидеть тебя и умереть в твоих объятиях! И боги, которых ты так благоговейно чтила, и люди, которым я всегда служил, оказались неблагодарными… О я несчастный! Как мне просить приехать ко мне тебя, больную женщину, сломленную и телом и духом? Значит, не просить? И жить без тебя?!. Знай одно — если у меня останешься ты, я буду думать, что не совсем погиб. Но что будет с моей Туллиолой? Подумайте об этом — у меня мешаются мысли. Но что бы ни случилось, бедняжка должна сохранить имущество и доброе имя. А как мой Цицерон[85]? Ах, если бы я мог взять его на руки, посадить на колени! Нет, я не могу больше писать — меня душит отчаяние!.. Моя Теренция, самая преданная, самая лучшая жена, моя доченька, моя самая любимая, Цицерон, моя последняя надежда, прощайте!» (Fam., XIV, 4)[86].

Этот дикий взрыв отчаяния поразил даже людей, хорошо его знавших. Между тем горе его понятно. Цицерон был актером. Игра была его жизнью, подмостками — Форум. Писатель может писать и складывать рукописи в стол в надежде, что потомки поймут его. Художник может рисовать и оставлять свои полотна для грядущих эпох. Но актер должен играть. Представьте себе великого режиссера и актера, который открыл совершенно новый, особенный театр и сам играет там под восторженные рукоплескания публики. И вдруг приходит полиция, забирает декорации, вешает замок на двери театра, а режиссера вышвыривает на улицу. А обожавшая его публика равнодушно смотрит на это и, посудачив немного, расходится по своим делам. Именно таким человеком и был Цицерон. Отныне жизнь его утратила всякий смысл. Он смотрел на себя, как на никому не нужный обломок, который выбросили на свалку. «Я тоскую не только по своему и своим, но и по самому себе, ибо что я теперь?» (Att., III, 15). Плутарх пишет: «Хотя множество посетителей навещало Цицерона, чтобы засвидетельствовать свою дружбу и расположение, хотя греческие города наперебой посылали к нему почетные посольства (приглашая жить у них. — Т. Б.), он оставался безутешен, не отрывая, словно жадный любовник, взоров от Италии» (Сiс., 32).

Однако вскоре все эти заботы померкли перед одной мыслью. То была мысль о семье. Он твердил в отчаянии, что погубил своих близких, опозорил дочь, пустил по миру сына, свел в могилу жену. Слишком живое воображение рисовало перед ним ужасные картины. Он просто видел, как Теренция умирает в нищете и, главное, дочь, дочь… Это стало его навязчивой идеей, он говорил об этом непрерывно. Вдобавок у него была ужасная привычка перебирать все свои поступки. О, он поступил гадко, низко! О себе он уже и не думал. А тут еще он узнал, что Волоокая не упускает случая поиздеваться над поверженной соперницей, преследует ее, унижает. И в этом был виноват он! С болью вспоминал он, как незнакомые люди приходили к ним в дом и чуть ли не на колени становились перед Теренцией, умоляя, чтобы она упросила мужа взять их дело и спасти их. А вот теперь он не может спасти саму Теренцию! «Я вижу, что вы так несчастны, — писал он жене, — вы, которых я мечтал видеть самыми счастливыми и обязан был сделать счастливыми… Увы, мой свет, моя ненаглядная!.. Тебя измучили, ты в слезах, в трауре — и во всем виноват я! Я спас других, а вас погубил!.. Ты стоишь у меня перед глазами день и ночь. Я вижу, ты взвалила на свои плечи все труды. Боюсь, ты не выдержишь… О, будьте только здоровы, мои ненаглядные, будьте здоровы!» (Fam., XIV, 2). А вот отрывок из другого письма: «Ты, такая мужественная, такая верная, такая благородная, такая добрая, терпишь злейшие муки — и все из-за меня! А моя Туллиола, которая с таким восторгом встречала отца, теперь в таком горе из-за него! А Цицерон? Он только начал понимать и испытывает такие страдания, такую тоску. Ты пишешь, что все это ниспослано нам судьбою; если бы я так думал, мне было бы немного легче. Но нет. Все это произошло по моей вине!» (Fam., XIV, I). О, если бы все несчастья обрушились только на его голову и миновали его близких! «Я молил бы об этом богов, но они перестали слушать мои мольбы. И все-таки я молюсь, чтобы они удовлетворились бесконечными моими бедами» (Q. fr., У, 3).

вернуться

85

Сын, которому в то время было около семи лет.

вернуться

86

В письме к брату он уточняет, что больше всего тоскует по дочери, потом по сыну и жене.