Однажды вечером, дня за четыре до предполагаемой свадьбы, все семейство собралось вкруг нашего уютного камина, делясь воспоминаниями о прошлом и планами на будущее, строя тысячи всевозможных проектов и смеясь собственным дурачествам.

– Ну вот, Мозес, – воскликнул я, – скоро будем пировать на свадьбе, сынок. Что ты скажешь о наших делах?

– По моему разумению, отец, все устраивается отличнейшим образом, и я как раз сейчас подумал, что, когда сестрица Ливви станет женой фермера Уильямса, нам можно будет бесплатно пользоваться его прессом и бочонками для пива.

– Верно, Мозес! – воскликнул я. – И в придачу для пущего веселья он еще споет нам "Женщину и Смерть"!

– Он выучил нашего Дика этой песне, – воскликнул Мозес, – и, по-моему, малыш поет ее премило.

– Вот как? – воскликнул я. – Что ж, послушаем. Где же наш малютка Дик? Давай его сюда, да пусть не робеет.

– Братец Дик, – воскликнул самый младший мой мальчонка Билл, – только что вышел куда-то с сестрицей Ливви; но фермер Уильямс научил и меня двум песенкам, и я их сейчас вам спою, батюшка. Какую хотите – "Умирающего Лебедя" или "Элегию на смерть бешеной собаки"?

– "Элегию", мальчик, конечно, "Элегию", – сказал я, – я еще ни разу ее не слышал. Дебора, душа моя, печаль, как тебе известно, сушит – не распить ли нам бутылочку твоей крыжовенной настойки, чтобы развеселиться? Последнее время я столько слез пролил над всякими этими элегиями, что, боюсь, без живительной влаги не выдержать мне и на сей раз. А ты, Софья, побренчи-ка на гитаре, пока он поет!

ЭЛЕГИЯ

НА СМЕРТЬ БЕШЕНОЙ СОБАКИ

Мои друзья, вот быль для вас, А может, небылица, Хоть коротенек мой рассказ, Зато недолго длится. Жил негде праведник большой, Он в рай искал дорогу, И веру чтил он всей душой, Когда молился богу. Врага встречал он своего Как друга дорогого И одевался для того, Чтобы одеть нагого. Но в том краю, гроза воров, Жила еще собака: Барбос, лохматый блохолов, Задира и кусака. Тот человек и тот барбос До ссоры жили в мире, Но тяпнул человека пес, Как свойственно задире. На шум людей сбежалось тьма, Твердили в одно слово: Как видно, пес сошел с ума, Что укусил святого. Тут рану рассмотрел народ И пуще рассердился. Кричали: человек умрет, Проклятый пес взбесился. Но чудеса плодит наш век, И люди зря галдели: Пес окололел, а человек Живет, как жил доселе.[86]

– Молодчина, Билли, право, молодчина! Воистину трагическая элегия! Выпьем же, дети, за здоровье Билли, да станет он епископом!

– От всей души согласна! – воскликнула жена. – И если он так же хорошо будет читать проповеди, как поет, то я за него спокойна. Впрочем, ему и не в кого плохо петь! У меня по материнской линии все в роду пели. У нас на родине даже поговорка такая сложилась: "Все Бленкинсоны косят на оба глаза, у Хаггинсов такая слабая грудь, что и свечи задуть не могут, Грограммы мастера песни петь, а Марджорамы рассказывать истории".

– Отлично! – вскричал я. – И должен сказать, что какая-нибудь простонародная песенка мне милей нынешней высокопарной оды и этих творений, что ошеломляют нас своим единственным куплетом, удивляя и отвращая нас в одно и то же время. Пододвинь братцу стакан, Мозес! Беда всех этих господ сочинителей элегий в том, что они приходят в отчаяние от горестей, которые никак не могут взволновать человека разумного. Дама потеряла муфту, веер или болонку, и, глядишь, глупый поэт мчится домой облечь это бедствие в рифму.

– Может быть, в области высокой поэзии, – воскликнул Мозес, – в самом деле существует такая мода, но песенки, что распевают в парке Ранела, трактуют о материи вполне обыденной, и все составлены на один манер. Колин встречает Долли, и между ними завязывается беседа; он привозит ей с ярмарки булавку для волос, она дарит ему букетик; затем они отправляются в церковь под венец и советуют всем молоденьким нимфам и пастушкам обвенчаться как можно скорей.

– Прекрасный совет! – воскликнул я. – И нигде, говорят, он не звучит так убедительно, как в этом парке; там человека не только уговорят жениться, но еще и жену ему подыщут. Укажут: "Тебе не хватает того-то и того-то", – и тут же предложат недостающий товар. Вот это торговля, сын мой, вот это я понимаю!

– Верно, сударь, – отвечал Мозес, – и говорят, что таких ярмарок невест только две во всей Европе: Ранела в Англии и Фонтарабия в Испании. Испанская ярмарка бывает раз в году, английскую же невесту можно приобрести всякий вечер.

– Правда твоя, мой мальчик! – воскликнула тут его матушка. – На всем белом свете нет таких жен, как в нашей старой Англии.

– И нигде жены не умеют так вертеть мужьями, как в Англии! – прервал я ее. – Недаром в Европе говорят, что, если перекинуть мост через море, все дамы перейдут к нам поучиться у наших жен, ибо таких жен, как наши, ни в какой другой стране не сыщешь. Впрочем, дай-ка сюда еще бутылочку, Дебора, жизнь моя, а ты, Мозес, спой нам какую-нибудь славную песенку. Да будут благословенны небеса, ниспославшие нам покой, доброе здоровье и довольство! Сейчас я чувствую себя счастливее самого могущественного монарха на свете! Разве у него есть такой камин, разве окружают его такие милые лица? Нет, моя Дебора, пусть мы с тобой стареем, зато вечер нашей жизни обещает быть ясным. Ни единое пятнышко не омрачило совести наших предков, и мы после себя тоже оставим честное и добродетельное потомство. Пока мы живы, они служат нам опорой и радостью на этом свете, а как умрем, передадут незапятнанную честь нашего рода своим потомкам. Запевай же, сын, песню, а мы все подтянем! Но где возлюбленная моя Оливия? Ее ангельский голосок слаще прочих звучит в наших семейных концертах.

Едва произнес я последние слова, как в комнату вбежал Дик.

– Батюшка! Она уехала от нас… Она уехала от нас, сестричка Ливви уехала от нас навсегда!

– Уехала, мальчик?

– Да, уехала в почтовой карете с двумя джентльменами, и один из них поцеловал ее и сказал, что готов за нее умереть, и она ужасно плакала и хотела возвратиться, но он стал ее снова уговаривать, и она села в карету, сказав: "Ах, мой бедный папенька! Что-то он будет делать, как узнает, что я себя погубила?"

– Вот теперь-то, – вскричал я, – дети мои любезные, теперь ступайте оплакивать судьбу свою, ибо с этого часу не видеть нам более радостей. И да покарает небо его и весь род его неустанной своей яростью! Похитить у меня мое дитя! Нет, ему не избежать кары за то, что отторгнул от меня невинную голубку мою, которую вел я по праведному пути. Такую чистую! Нет, нет, не будет нам уже счастья на земле! Ступайте, дети мои, ступайте стезей несчастья и бесчестья, ибо сердце мое разбито!

– Отец! – воскликнул мой сын. – Так-то ты являешь нам твердость духа?

– Ты сказал – твердость, мальчик?! Да, да, он увидит мою твердость неси сюда мои пистолеты… Я брошусь в погоню за предателем… Пока ноги не перестанут носить его по земле, не перестану и я гнаться за ним! Пусть я старик, он убедится, злодей, что я могу еще драться… Коварный злодей!

вернуться

86

Перевод В. Левика.