26

Нет ночи в царстве фей, нет ни зимы, ни снега. Там дышат круглый год одной весенней негой. Там не слыхал никто об осени и лете, Там алая заря, как утром на рассвете. Там смерти нет, там дни весенних равноденствий, Там тонут юноши и девушки в блаженстве, Там не едят, не пьют, нет ни воды, ни хлеба, И нежности любви – единая потреба. Там горе слез не льет, но плачут от веселья, И слезы фей текут в нутро земли сквозь щели И образуют там, в глубинах зарождений, Смарагдов залежи, алмазов отложенья. От выжатых волос в глуби речного ила Родятся россыпи и золотые жилы, И золото течет по всем дорогам мира В ведро старателя и в лавку ювелира. Там дети фей плетут цветную ткань для радуг Из шуток юношей и девичьих оглядок, Когда достаточной длины навьют плетенье, Обтягивают край небес для украшенья. Спят феи на цветах, и ветра колыханье, Укачивая их, полно благоуханья. От этих запахов все более пьянея, Лежат и видят сны царицы края, феи. Весь этот остров фей лишь тень их сновидений. Еще пышнее их игра воображенья. Впервые любящего первое объятье Дает о жизни фей неполное понятье.

27

Сперва для Яноша на острове красивом, На что б он ни глядел, все было сном и дивом. Рябило так в глазах от розового света, Что он не мог смотреть на близкие предметы. Доверчивей детей, нисколько не робея, К нему со всех сторон толпой сбегались феи. Приветливо шутя и весело болтая, Они его вели все дальше в сердце края. Чем больше он смотрел на остров небывалый, Тем больше пелена с глаз Яноша спадала. Он вспомнил Илушку, и горе охватило И стало грызть его с возобновленной силой. «Здесь, средь чудес, в стране любви и единенья, Брожу лишь я один угрюмой, скучной тенью. Куда я ни взгляну, везде счастливцев пары, И в жизни только я лишен такого дара». На острове был пруд иль озеро большое. Он подошел к нему с печальною душою И, в воду броситься решив у перевоза, С груди своей достал сухой цветочек розы. «Цветок мой,- он сказал,- мне к милой путь неведом. Будь мне поводырем. Плыви, я брошусь следом». И бросил розу вглубь, и сам за нею ныром Готов был броситься, расставшись с этим миром. Но что он увидал! Лишь роза погрузилась, Как в Илушку она в воде преобразилась. К воскресшей девушке он устремился в воду, Чтобы спасти ее и вынесть на свободу. То было озеро живой воды, ключ жизни, И воскрешало все, на что ты ей ни брызни. Из праха Илушки был розан. Ключ встревожил Дремавший в розе прах, проснулся прах и ожил. Ни в сказке не сказать, ни описать пером мне, Как Янош ликовал, когда, себя не помня, Он вынес Илушку в объятиях, волнуем Трепещущим ее и первым поцелуем. Как Илушка была прекрасна! Даже феи Смотрели на нее без слов, благоговея. И было решено всей островной столицей, Чтоб Янош был царем, а Илушка царицей. Так правит Янош там с царицею своею Прелестным островом, где обитают феи, Страною неги и любви, чудесным краем, Балуем счастием, народом обожаем.

Пешт, 1844 г.

ВОЛШЕБНЫЙ СОН

Я лодочник на бешеной реке. Взлетает вверх и вниз моя лодчонка, Как колыбель, которую в тоске Качает нянька в злобе на ребенка. Ты – нянька злющая моя, судьба! Ты лодку так и сяк мою качаешь, Ты бурей у причального столба В неистовстве страстей меня встречаешь. А я устал. Где берег? Далеко? Быть может, ближе до водоворота? Отраден дом, но я б уснул легко И в омуте с такою же охотой. Ни берега, ни бездны. Даль небес, Да волны в лодку хлещут. Неужели Нельзя ни в омут, ни на волнорез, Ни умереть, ни твердо стать у цели? Чей это голос? Что за дивный звук Вплетается в привычный гул теченья? Чей дух, отбыв весь круг гееннских мук, Уходит к небу, получив прощенье? Ах, это лебедь тянет надо мной И запевает гимн перед кончиной. Воспоминанье, задержись, постой. Как замиранье песни лебединой! Я вышел из ребячества тогда И был в счастливом возрасте подростка. О, как напоминают те года Рассвета заалевшую полоску! В младенческой душе еще темно, Но проблеск чувств уже ее румянит, Как утром все давно озарено, Задолго до того, как солнце встанет. Я веровал, что все мои мечты Способны сбыться,- и сбылись мечтанья, Но я мечтал о малом, без тщеты, Мечтал о друге, верном до скончанья. Мой друг был верен; в возрасте таком Еще не портит нас своекорыстье, Еще не выедены червяком В саду души ее цветы и листья. Мой друг был верен. С ним я осушал Бокал своей восторженности ранней, И в эмпиреях, как орел, витал, Оглядывая сверху мирозданье. Я всем владел, на что бросал свой взор, Все, все принадлежало мне по праву: И богача узорчатый ковер, И звездная корона громкой славы. Я в будущее веровал тепло И думал, что оно уже настало. Вдруг существо мое переросло Тот мир, который сердце обнимало. В действительности мир ли измельчал, Душа ль моя взаправду углубилась, Но в ней образовался вдруг провал, Разверзлась пропасть, трещина открылась. Она росла, и я уж не парил, Душою преждевременно увянув. Я захандрил и без надежд и сил О будущем не строил больше планов. Меня уж не манило ничего, Постылыми мне стали все приманки, Так потускнеет неба волшебство, Когда протрутся звезды до изнанки. На всех я дулся, был на друга зол, И в тягость стал себе, как посторонний, И от мирского шума я ушел Куда глаза глядят, как от погони. Стоянку сделав далеко в лесу, Я долго прожил на своем привале. Как описать прогалины красу И тех существ, что тут кругом летали! То были вереницы чудных фей. Они всплывали где-то по соседству, Со дна опустошенности моей, И чем-то мне напоминали детство. Я их просил помедлить хоть на миг, Схватить пытаясь хоть одну из стаи И удержать в объятиях моих, Но феи улетали, исчезая. Они не возвращались никогда И, словно воздух, были невесомы, Но в сердце оставалась борозда: Тоска и жалость, легкая истома. И чем бесследней было и полней Исчезновенье бледных тех видений, Тем краше мне казался мир теней, Тем слаще наше странное общенье. Я таял и насмешки возбуждал Во всех своей хандрою беспричинной, Лишь друг мой с грустью головой качал И не смеялся над моей кручиной. «Да что с тобой?» – он спрашивал, а я И сам не знал причины отчужденья. Я жаждал ведь, и не было питья, Которое дало бы утоленье. Оскомину набил мне белый свет, Земная красота мне надоела. «Туда, туда,- твердил я,- в круг планет, Где скрывшихся сестер моих пределы! Дыша с семьей их воздухом одним, Залью я жажды той огонь священный, А если скроются они, как дым, Вдогонку я пущусь по всей вселенной». Весна была, и тьмы цветов и трав Охватывали радугой поляну. Они грустили, словно угадав, Что, кажется, я скоро в вечность кану, Я мимо них взошел на косогор И загляделся в купол бирюзовый. Я в синеву небес глядел в упор, В средину неба, за его покровы. Прекраснейшее в мире существо Стояло в глубине. Мне видно было. Что шепчут губы счастья моего И как рукой она меня манила. «Сейчас»,-шепнул я, став на край крутой Внизу зиявшей бездны стосаженной, Но сзади схвачен чьей-то был рукой, И навзничь я упал без чувств мгновенно. Очнувшись, вижу: то же существо, Что с неба улыбалось за минуту, Внезапно, ни с того и ни с сего, Стоит со мною рядом почему-то. «С земли до неба, значит, только шаг,- Я заключил,- раз я совсем недавно Был на земле, и вот – на небесах, И это предо мною ангел явно?» Так думал я, но про себя, не вслух, Боясь, что если разожму я губы, То небо тотчас разлетится в пух От одного лишь звука речи грубой. Из страха потерять ее, с тоской Я за руку схватил ее, с опаской Обвивши стан ее своей рукой, Как пламенем объятой опояской. Я ею любовался без конца. Как не ослеп, как сохранил я зренье При свете лучезарного лица И глаз ее горящих озаренье? Глаза переливались, как сапфир, И брови черной радугой сгибались, И как нисходит ночь в полдневный мир, По белой шее кудри рассыпались. Отмалчивался я – и вдруг понес О рае, небе, ангелах. Но скоро Прочел в глазах у слушавшей вопрос,- Ей были чужды эти разговоры. «Постой,- она сказала,- здесь не рай. Мы на земле, я девушка земная. Ты в пропасть бы свалился невзначай, Не удержи я вдруг тебя у края». «Мы на земле! – вскричал я.- Решено. И объяснений от меня не требуй. Что небо, что земля, мне все равно, Но там, где ты со мной, конечно – небо. Но ближе сядь, позволь тебя обнять. Чтоб все в тебе ответом мне дышало, Ты собственность моя, ты – благодать, Тебя давно мечта мне предсказала». Мы сели на вершине крутизны, Беседуя. Она спросила, кто я. «Я вздохом был до нынешней весны,- Ответил я,- и жизнью стал с тобою. Целуясь, я умру, но не горюй: Ты воскресишь меня своею властью, Вернув мне мой смертельный поцелуй, Я вздохом был – и стал улыбкой счастья». Мы обнялись и замерли вдвоем. Я упросил об этом без усилий. Зачем в тот день мы бронзовым литьем, Как статуи, друг с другом не застыли? Прошли б века, не разлучая нас. Восторг был несравним, неописуем! Как будто небо душу в первый раз В меня вдохнуло этим поцелуем. «Смотри,- шепнула, оторвав уста, Мне девушка,- какие перемены! Другое небо, и земля не та. Что поцелуй наш сделал со вселенной! Синее даль. Не так несносен зной, Свежей в тени, и солнца свет лучистей, Нас обвевает ветер неземной, Нарядней розы, зеленее листья». «О да! – я согласился.- Ты права. Не знаю, мы ль глядим проникновенней, Иль жизнь неузнаваемо нова, Но будем благодарны перемене». Так средь простора вольного, одни, Друг друга прерывая то и дело, За розовой гирляндой болтовни Мы не заметили, как солнце село. Темнело. Солнце, тучи золотя, Садилось за лиловые предгорья. Вставал туман и подползал, пыхтя, Лугами, как по высохшему морю. В лучах зари утес горел огнем, Подобно трону под багряной тканью. Счастливые стояли мы на нем Четой венчанной в час коронованья. Легко простились мы, два мотылька, Не сомневаясь, что за тьмой унылой Нам новый день готов наверняка, Как верят в воскресенье за могилой. Мы не давали клятв, идя ко сну. Но поутру оказывались рядом. Так прожили мы целую весну, Уста в уста, грудь с грудью, взгляд со взглядом. Так прожили мы лето. Каждый день Был нам цветком на олимпийском пире, И каждый час обозначал ступень К блаженству, еле мыслимому в миро. Увы, цветы все эти отцвели. Будить воспоминанья нет причины. Развейся, сон волшебный, сгинь вдали, Как замиранье песни лебединой! В дни осени поднялся ураган, Тиранил рощи, оголял деревья, Гнал листья ворохами вдоль полян, Ногами их растаптывая в гневе. Вот так и наше счастье растоптал Тот ветер, как последний из злодеев, И нас обоих порознь разметал, В разлуке розы наших щек развеяв. Расстались мы. Я должен был уйти. В осенний вечер, сумрачный и строгий, Я, девочке моей сказав «прости», Взглянул еще раз на нее с дороги. Я побежал, не видя сам куда, Лицо и грудь изранив в кровь о тернья, Как падает изгнанница-звезда, Отвергнутая небом в час вечерний. Давно сошли царапины с лица, Срослись порезы памяти упрямой, На теле ни единого рубца, И даже в сердце не осталось шрама. Но тем-то мне, быть может, и больней, Что, первая любовь, блаженство рая, Волшебный сон тех незабвенных дней,- Тебя я постепенно забываю!