Борьяд, начало октября 1845 г.

ВЕНГЕРСКИЙ ДВОРЯНИН

Меч мой дедовский, кровавый, Что же ты не блещешь, ржавый? Много есть тому причин… Я – венгерский дворянин! Мне трудиться неохота. Труд – презренная забота Неотесанных дубин. Я – венгерский дворянин! Укатай дорогу гладко Ты, мужик! Твоя лошадка Мчит меня среди равнин! Я – венгерский дворянин! Не пишу и не читаю… Мудрецам, как я считаю, Не дадут высокий чип. Я – венгерский дворян пи! Правда, есть одна наука, В ней весьма набил я руку: Ем и пью, как исполин. Я – венгерский дворянин! Хорошо, что хоть налогу Не взимают, слава богу! Тьма долгов, а я один. Я – венгерский дворянин! Что? Отчизна оскудела? Ну, а мне какое дело? Вез нее полно кручин! Я – венгерский дворянин! Впрочем, трубку докурю я, В замке древнем здесь помру я. В рай войду как господин. Я – венгерский дворянин!

Борьяд, начало октября 1845 г.

РАЗВАЛИНЫ КОРЧМЫ

Простор чудесной степи низовой, Из всех краев излюбленнейший мой! В горах то вверх, то вниз, за пиком пик, Я двигаюсь, как по страницам книг, А ты мне уясняешь все сама, Как содержанье вскрытого письма, Где сразу можно без труда прочесть, Что нового и важного в нем есть. Как жаль, что я наездами сюда, А не в степи безвыездно всегда, Один с собой, как может быть один Аравии бескрайной бедуин. Свободой веет здесь, в степной глуши! Свобода ж – божество моей души! Да и живу я только для того, Чтоб умереть за это божество, И я легко скажу «прости» годам, Когда всю кровь по капле ей отдам. Откуда мысли мрачные нашли? Я увидал развалины вдали. Развалины чего? Дворца? Двора? Пустой вопрос. Все прах, все мишура. Что замок, что харчевня – все тщета, И все растопчет времени пята. Под этою ногой не устоит Ни зданье, ни железо, ни гранит. Корчма из камня. Но откуда он? Здесь пустошь с незапамятных времен. В те дни, когда наш край не знал тревог, До власти турок был здесь городок. (О Венгрия, в течение веков Сменилось сколько на тебе оков!) Османы выжгли городок дотла, Лишь церковь бедствие пережила. Но вид пожарищ стольких и могил Ее, как плакальщицу, подкосил. Карниз ее все ниже нависал, Покамест мук не прекратил обвал. Из каменных обломков алтаря Построили обитель корчмаря. Питейный дом из божья дома? Что ж, И храм не вреден, и кабак хорош. Мы дух и плоть, так создал нас господь, И мы должны блюсти и дух и плоть. Пусть стал питейным домом божий дом, Угодным богу можно быть во всем. А чистых сердцем между пьяных рож Я видел больше, чем среди святош. Во время оно, старая корчма, Какая здесь царила кутерьма! Я строю мысленно тебя опять И всех гостей могу пересчитать. Вот странник-подмастерье взял стакан. Вот шайка жуликов и атаман. Вот с бородой, в очках, торгаш-еврей. Вот медник-серб с товаром у дверей. А вот недоучившийся студент С красавицей шинкаркой в вихре лент. Его сознанье заворожено, И в голову ударило вино. А муж? Где муж? Где старый? На копне Храпит, забывши обо всем во сне. Он спит опять, на этот раз в земле, И с ним все те, кто был навеселе: Жена-красавица, и грамотей, И полная гостиная гостей. Они давно истлели, и от стен, Ютивших их, остался только тлен. Боролась долго с временем корчма И старилась, как старятся дома. Как головной платок с ее волос, С нее однажды ветер крышу снес. Она пред ним готова в ноги пасть, Чтоб не показывал над нею власть. Но все перемешалось, все в былом, Оконный выем и дверной пролом. И только к небу поднята труба, Почти как умирающей мольба. Засыпан погреб, снят с колодца вал, Столбы и раму кто-то разобрал, Но цел журавль, на нем сидит орел, Он круч искал – и этот шест нашел, Он сел и мерит взглядом небосклон И размышляет о чреде времен. Пылает небо,- так любовь пылка У солнца к детищу солончака. Да вот она: глаза вперила в синь Фата-моргана, марево пустынь.

Салк-Сентмартон, октябрь 1845 г.

ПЕРЕМЕНА

Теперь не то, что было прежде. Изменчиво года бегут. Теперь и прежде – двое братьев, А встретятся – не узнают. Носил я сердце на ладони И всем охотно предлагал, Просить меня не приходилось,- Я сердце щедро раздавал. Теперь же, если сердце просят, Отказываю, прочь гоня, И вру спокойно всем просящим, Что нету сердца у меня. Я, прежде в девушек влюбляясь, Ждал чистоты от них, чудес, Я думал, что они бесплотны, Почти, как ангелы с небес. Теперь я знаю, что подобны Все девушки чертям в аду, И если я одной не нужен,- Не плачу, я других найду! Отчизну я любил, как солнце, Пылающее в вышине. Не то теперь. Она луною Холодной тускло светит мне. Когда-то, если был обижен, Хотел покончить я с собой, Теперь, наперекор обидам, Весь мир готов я звать на бой. Я был послушной, мягкой глиной,- Любой меня рукой проткнет. Стал мрамором,- стреляй, и пуля Отскочет и тебя убьет. Любил красавиц светлокудрых, И день, и белое вино, Теперь люблю я ночь, смуглянок И пью лишь красное одно.