Язвительно хохочу.

— Нет? У тебя есть семья?

Пихаю его, и он плюхается на плоскую скамью.

— Не особо.

— Не особо? Что это означает, Уилл?

— Это означает, что моя мать умерла, когда мне было шесть. Братьев-сестер у меня нет.

— А отец?

Пожимаю плечами, исследую скамейку, стараясь сообразить, как бы получше его закрепить. Лицом вверх он мне не нравится. В таком случае он смотрит на меня — иногда даже видит насквозь — но если уложить его лицом вниз, тогда у него появится возможность переместиться.

— Ну же, расскажи. Ты здесь главный. Ты вот-вот, как минимум, прикончишь мою карьеру. Просто расскажи. Какой у тебя отец?

— Он много работал. Мы не близки.

Глаза у Кита почти искрятся.

— Законник?

Подавляю улыбку. Парень проницателен.

— Полицейский художник-криминалист.

Кит приподнимает бровь.

— Прикалываешься? Художник-криминалист? Кто этим занимается?

— Мой отец, — решительно отвечаю я.

Какого дьявола я творю? Выкладывать о себе слишком много информации — идиотизм. Окидываю взглядом скамью. Длиной около полутора метров и метр в ширину, обита искусственной кожей. Проверяю прочность каркаса. Надежный.

— Художник-криминалист, х-м-м? — бормочет он. — Вообще-то, подходит. Несложно и функционально. И никаких художественных стремлений. Это даже не искусство.

— Тебе-то откуда знать? — Фыркаю. — Ты — гребаный наемник, — напоминаю я. — Ляг на спину. Длины цепи должно хватить, чтоб не лежать на руках.

Он смотрит на меня со странным выражением на лице. Потом отводит взгляд в сторону и ложится. Разумеется, длины цепи достаточно, и он опускает руки по швам. Хотя цепь тянется за спиной и, вероятно, в нее врезается. Ну, по крайней мере, он не лежит на руках.

В скамью встроены ремни, которыми можно обхватить талию и грудь. На них есть зажимы вроде тех, что бывают на портфелях. С легкостью закрепляю их одной рукой, а во второй держу направленный на Кита пистолет. Затянув за пару рывков толстые ремни вокруг его торса, не могу сдержаться и возвращаюсь к его последним словам, хотя и не хочу быть игрушкой в его руках.

— Что ты хотел этим сказать?

— Чем?

— Когда произнес, что моему отцу «подходит» быть художником-криминалистом?

Его глаза блестят.

— В прошлом месяце ты охотился на Ползина, как слон в посудной лавке. В этом не было искусства, не было утонченности. Лишь... функционал.

— И я почти до него добрался, — гневно бросаю я.

Этот гад с вызовом на меня глазеет. Лежит тут на спине, привязанный к столу, неподвижный и беспомощный, и все равно смотрит на меня сверху вниз.

— Даже на шаг не приблизился, Уилл.

Хмурюсь.

— Знаешь, в чем твоя проблема? Ты понятия не имеешь, когда перестать прессовать.

Он смеется.

— О, завязывай флиртовать и уже отсоси мне. Ты же знаешь, что хочешь.

Он прав. Но то, чего мне хочется, и то, что я сделаю, совершенно разные вещи.

— Я знаю, Кит, — проговариваю имя как можно снисходительнее, — что ты лежишь здесь, перевязанный как рождественская ветчина, и по-прежнему считаешь, что рулишь этим шоу.

— О, Уилл, рождественская ветчина? — Звучит так, будто я его огорчил. Ранил. — Рождественская ветчина?

— И если ты не заткнешься, я вставлю тебе в рот один из вон тех красных шариков. Ты этого хочешь?

Он вновь прыскает. Посмеивается мне в лицо, и теперь во мне вспыхивает злость. Знаю, я идиот, раз позволяю ему себя зацепить.

«Закрепляй и уходи».

Вынуждаю себя его осмотреть. Он лежит на спине, руки плотно прижаты к бокам, торс крепко стянут ремнем. Ноги все еще свободны — хотя ненадолго. Убираю «глок» в жилет. Внезапно ощущаю на себе взгляд его прищуренных глаз, он отслеживает движение моей руки. Почти слышу, как крутятся шестеренки у него в мозгу.

Одним плавным стремительным движением хватаю его за левую ногу, наклоняюсь и подтягиваю на себя. Он даже среагировать не успевает. Прикрепляю цепь, что свисает с левого запястья, к проушине на лодыжке. Он бьет меня правой ногой, но, предвосхищая удар, я отскакиваю назад. Хотя ему все равно удается достать до груди скользящим ударом, и я ворчу от боли. Черт, завтра будет синяк.

Тянусь к правой ноге, то же самое. Он в курсе, что произойдет. Но сейчас он связан более чем на восемьдесят процентов, результат неизбежен. Он по-прежнему не сдается, борется до последнего. Наконец-то закрепляю вторую цепь и, чтоб полюбоваться своей работой, делаю шаг назад.

Один взгляд на него, и я почти кончаю.

Из-за длины двух цепей ступни не дотягиваются до пола, и он вынужден согнуть колени. Его длинные ноги широко раздвинуты. Юбка туники задралась до бедер, открывая взору узкие шелковые брифы и плоский живот. Поразительное зрелище: он беспомощен, но при этом свиреп. Выражение лица излучает ярость.

Неистово тянет до него дотронуться, но я знаю, лучше этого не делать. Вместо этого я скольжу пальцем по тонкой цепочке на лодыжке, что надета поверх ремешков сандалий.

— Наверно, с пистолетом все-таки сочетается, — говорю я.

Он дергает ногой, что лишь подчеркивает, у кого здесь все под контролем — у меня. Браслет на лодыжке довольно симпатичный, с серебряным кулоном, но на самом деле мне хочется касаться лишь гладкой бледной голени.

Заставляю себя сосредоточиться на кулоне и обнаруживаю фото лодки.

— Что-то... Остров, — произношу я. — Остров Медлин. Что это?

— Ты не знаешь? Это в Америке.

— Я не знаком с каждым местом в Америке. — Отпускаю маленькую вещицу, и она повисает на щиколотке. Желаю, чтоб вместо какого-то куска металла его кожи касались кончики моих пальцев. — Ты бывал в этом месте?

— Не сработает, ты же знаешь. — Голос нежнее обычного, но и столь же резкий. Не знаю, почему меня так возбуждает британская резкость — спокойная, но пронизывающая.

— Н-да? — Перенимаю ровный, безразличный тон. — Что не сработает?

— Попытка надо мной доминировать.

— Не знаю. Глядя на тебя, сразу можно понять, кто тут господствует.

Его глаза поблескивают.

— Все делается не так, ты же знаешь.

От его слов внутри все сжимается. Несмотря на все, что я с ним сделал — и полную физическую беспомощность — он грозен как никогда.

И даже больше.

Как бы ни было оскорбительно, я хочу — мне необходимо — услышать, почему он считает, будто мой физический контроль над ним ничего не значит. Почему я не могу над ним доминировать, несмотря на все металлические изделия?

Подозреваю, все дело в том, что где-то в глубине души я отдал бы все на свете, чтоб сейчас оказаться на его месте. Ощутить путы на запястьях и лодыжках.

Мысленно переношусь в тот вечер в моем гостиничном номере. Как он мной распоряжался, пока я был в душе. Какие охеренные эмоции я испытал от его слов, что звучали с верным нажимом, с верным количеством пренебрежения и обожания. Каково было стоять перед ним на коленях и повиноваться его прихотям. Даже немного унижаться.

Медленно и ласково он произносит:

— Ты не можешь на полном серьезе считать, что я тебе позволю оставить меня здесь, Уилл.

С трудом сглатываю, зная, что скачущий кадык выдает меня с головой. Кажется, реакцию замаскировать не выходит.

— Я как-то не думаю, что ты помог бы с убийством Ползина.

— Нет, — соглашается он. — Во всяком случае, не сейчас. — Пауза. — Это реально должно произойти именно сейчас, Уилл?

— Это и без того уже заняло кучу времени. — Голос хрипит.