дивитесь, что они воспламенили во мне сердце поэта и душу друга, искренно
преданного высокому покойнику? Можете, и прошу вас, показывать эти строки --
оглашать их; я горжусь моим разногласием с новою литературою, с партиею
прозы, материальности и простоты, и всеми любителями, превозносителями и
производителями грязи и нечистоты как в петербургских журналах, так и в
московских беседах; говорю смело свое мнение". <...>
Погребение Жуковского описал почтенный археограф М. А. Коркунов в
следующем письме своем к Погодину: "Жуковский в России, в нашей русской
земле, но вещее слово его умолкло навеки, только песни, сложенные им прежде,
поются по-прежнему, и, верно, еще долго, очень долго будут петь их во всех
концах необъятной России. Жуковский на родине, но не для песен: вокруг него
раздается теперь многозначительное пение русского духовенства... Как встретили
его друзья, спросите вы, знавшие его лично? Не знаю; я видел только проводы и
слезы, слезы наследника русского царства и его сестры. В повестке, полученной
мною, сказано было, что 28 июля, в 5 часов пополудни, будет вынос тела
Жуковского из Федоровской в Духовскую церковь. Товарищ министра народного
просвещения, А. С. Норов, узнав об этом, пригласил меня ехать вместе с ним. В 5
часов мы были в Невском монастыре. Федоровская церковь, в которой я не бывал
прежде, очень, очень невелика; она находится близ монастырской стены,
отделяющей Лавру от Духовной академии. В этой-то церкви мы нашли духовника
их величеств протопресвитера В. Б. Бажанова с другими духовными лицами и
студентов С.-Петербургского университета. В 6 часов, по прибытии
преосвященного Макария, епископа Винницкого, пропета была лития над
усопшим; вслед за тем снят парчовый покров и гроб Жуковского, обитый
фиолетовым бархатом и серебряными позументами, перенесен, в предшествии
духовенства, товарищем министра народного просвещения и университетскими
студентами в Духовскую церковь и поставлен на том самом месте, где отпевали
Крылова. Тут была отслужена панихида. На другой день, 29 июля, я приехал в
Невский монастырь, в начале 12 ч. Литургию совершал ученый богослов наш,
преосвященный Макарий; в церкви на правой стороне находились почетнейшие
лица столицы: товарищ министра народного просвещения, академики,
знаменитый Рикорд, Греч, Краевский и многие другие русские литераторы; на
левой -- ректор, профессоры и студенты университета. Хоры были заняты дамами.
К началу панихиды прибыли его императорское высочество государь наследник
цесаревич и ея императорское высочество великая княгиня Мария Николаевна.
Гроб Жуковского несли до могилы: его императорское высочество, русские
ученые и литераторы; за гробом следовали ея императорское высочество и
многочисленная толпа лиц разного звания. Жуковский похоронен подле
Карамзина, недалеко от могил Крылова и Гнедича".
Гроб Жуковского вдохновил одного из студентов С.-Петербургского
университета, впоследствии известного профессора, Ореста Федоровича
Миллера, и он написал прекрасное стихотворение "На смерть Жуковского" и
напечатал оное в "Северной пчеле":
И он угас, наш старец, духом юный,
Наш лебедь сладостный, наш голубь чистотой!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Святым доверием к нему руководимый,
Царь первенца ему с надеждою вручил,
И памятник себе, вовек не сокрушимый,
В душе наследника он сам соорудил.
В то время, когда в Александро-Невской лавре опускали в могилу
Жуковского, ближайший друг его граф Д. Н. Блудов, с своею дочерью графинею
Антониной Дмитриевною, путешествовал по Западной Европе; но и на чужбине
они поминали Жуковского. 18 августа 1852 года П. И. Бартенев писал Погодину:
"Посылаю вам выписку из письма ко мне графини Антонины Дмитриевны: "Во
Франкфурте, на днях, мы имели грустное утешение читать несколько стихов,
оставшихся после Жуковского. Кроме неоконченной большой поэмы, которой
только отрывки остались, есть много маленьких пьес. Две особенно мне
понравились, одна: "Розы" -- по христианскому, глубоко утешительному чувству, другая: "Египетская тьма" -- по силе стихов и мрачной фантазии картины. --
Самые первые стихи поэмы "Странствующего жида" прекрасны, но вряд ли
позволит цензура, а остальные трудно разобрать теперь, пока не сделана копия
чисто. Дети Жуковского премилые, а мальчик семилетний -- живой портрет
Василия Андреевича. Если будете писать М. П. Погодину, попросите его сказать
от меня графу Уварову, что этот мальчик совершенный двойник того портрета
Кипренского, который в Поречье". Я передал вам больше, нежели поручила
графиня, в надежде, что вы с удовольствием прочтете известие об оставшихся
драгоценностях". <...>
Едва опустили в могилу Жуковского, как благодарная муза Клио вступает
в свои права. В "Москвитянине" того же 1852 года появляются "Воспоминания о
В. А. Жуковском"21, с следующим примечанием Погодина: "Года три тому назад
была напечатана в "Москвитянине" статья о детстве Жуковского. Она так
любопытна, -- писал Погодин, -- что мы решаемся перепечатать ее теперь;
недавняя кончина незабвенного нашего поэта возвышает цену всякого о нем
воспоминания; -- впрочем, известная статья обновляется здесь еще многими
новыми подробностями, сообщенными тогда же редактору "Москвитянина" ее
автором, по поводу его вопросов, но не напечатанными в то время вследствие
других соображений".
"Воспоминания" эти вызвали следующие любопытные строки М. А.
Дмитриева в письме его к Погодину (из села Богородского, 3 ноября 1852 г.):
"Статья о Жуковском хотя и была прежде напечатана, но интересна и пришлась
кстати. Только в ней сказано, что Жуковский не был в Дерпте. Нет, он был в то
время, как Воейков был профессором, и, кажется, в 1815 году. Там он
познакомился с Эверсом, что свидетельствует его послание "К старцу Эверсу" и
примечание, в котором сказано: "писано после праздника, данного студентами
Дерптского университета". -- Из самого послания видно, что он был на этом
празднике лично:
Там Эверс мне на братство руку дал.
Могу ль забыть священное мгновенье,
Когда, мой брат, к руке твоей святой
Я прикоснуть дерзнул уста с лобзаньем,
Когда стоял ты, старец, предо мной
С отеческим мне счастия желаньем?
Я узнал Жуковского или в конце 1813 года, или в начале 1814 и помню,
что он потом был в Дерпте, а стихи свидетельствуют, что это было в 1815 году.
Жена Воейкова А. А. Протасова, которой посвящена "Светлана". У них-то и был
Жуковский в Дерпте. После того, где сказано, что Жуковский прислал "Певца" к
Тургеневу, надобно было прибавить, что он его тогда же и напечатал. Это было 1-
е издание 1813 года. А в статье, кажется, смешаны два издания. Вот история
второго: императрица Мария Феодоровна, восхищавшаяся "Певцом", поручила И.
И. Дмитриеву напечатать его вторым великолепным изданием и отослать от ее
имени к Жуковскому бриллиантовый перстень. Вследствие этого, по письму
Ивана Ивановича, Жуковский прислал к нему рукописного "Певца", умноженного
именами военных людей, которых в первом издании не было. Алексей
Николаевич Оленин нарисовал прекраснейшие три виньета, которые были