разговоров присутствующих, в том числе поместил и Свербеева. Свербеев

написал ему формальное письмо с просьбою вперед не делать. Пошли споры,

объяснения, извинения и т. д. Жуковский тоже просил оставить его в покое: от

друзей не убережешься. Жуковский уехал вчера от нас. Стремится к своей

невесте. Дай Бог ему счастия и не обмануться в надежде". <...>

<...> Из Геттингена, чрез Минден, Кассель и Франкфурт, Погодин

отправился в Дюссельдорф14. <...>

В это время в Дюссельдорфе проживал Жуковский. Само собою

разумеется, Погодин счел долгом посетить его. Вот рассказ нашего

путешественника об этом посещении. Дом, в котором живет Жуковский,

"помещается за городским гулянием, в одно жилье с вышкою, под сенью густых

высоких деревьев, в большом саду, к которому прилегает Горациев огород.

Описать его покои -- выйдет ода. Древний и новый мир, язычество и

христианство, классицизм и романтизм являются на стенах его в прекрасных

картинах: здесь сцены из Гомера, там жизнь Иоанны д'Арк; впереди дрезденская и

Корреджиева Мадонна, молитва на лодке бедного семейства, Рафаэль и Дант,

Сократ и Платон. В Помпее археологи называют один дом домом поэта по каким-

то неясным приметам, но дом Жуковского с первого взгляда никому нельзя

назвать иначе".

Весь день Погодин провел с Жуковским и "донес ему о состоянии русской

литературы -- о "Мертвых душах" Гоголя и мнениях, произведенных ими, о

сочинениях преосвященного Иннокентия, о трудах Павского и Востокова, о

гениальном творении Посошкова и изданиях Археографической комиссии,

наконец, о нелепом направлении некоторых непризванных писак, которые

смелою рукою дерзают метать плевела на нашу чистую ниву". С своей стороны,

Жуковский прочел Погодину две песни Гомеровой "Одиссеи" в своем переводе и

объяснил ему правила, коих при переводе держится; потом прочел несколько

отрывков из Рюкертовой поэмы "Наль и Дамаянти", коею он перенесет нас в

Индию; "таким образом, -- замечает Погодин, -- дополнит мир поэзии, открытый

им для своих соотечественников. В самом деле, куда не водил он нас, чего нам не

показывал? Древность в "Одиссее", в отрывках из "Илиады", "Энеиды", в

"Превращениях" Овидия, средние века в "Орлеанской деве", в балладах Шиллера, романсах о Сиде. Германия, Англия, Испания стали нам равно знакомы. Сколько

есть еще у него планов для новых произведений. Кто не пожелает усердно,

горячо, чтоб он успел их кончить все на славу русской словесности, чтоб задумал

еще новые... А я, -- продолжал Погодин, -- с своей стороны опять приставал к

нему, чтоб он взялся за "Патерик", воспел основание Печерской церкви, для

которого Нестор и Симон представляют ему такие живые краски, такое богатое,

полное расположение!" <...>

<...> В это время (1850 г.) в "Allgemeine Zeitung" Жуковский напечатал, в

форме извлечений из писем русского на родину, статью под заглавием

"Английская и русская политика". Статью эту он прислал в редакцию

"Москвитянина" для перевода на русский язык. Желание Жуковского было

исполнено Шевыревым. Как статью политического содержания, московская

цензура отправила ее на усмотрение Главного управления цензуры. "Думаю, --

писал В. И. Назимов князю П. А. Ширинскому-Шихматову, -- что воспитатель его

высочества наследника цесаревича и вместе с тем наш знаменитый поэт, которого

творения проникнуты высоким нравственным чувством и благоговением ко

всему, чем велико и сильно наше отечество, не имеет нужды пред вашим

сиятельством в моем ходатайстве за благонамеренность его последнего

сочинения".

Вполне соглашаясь с В. И. Назимовым, князь Ширинский в своей

всеподданнейшей докладной записке писал, между прочим, следующее: "Статья

(Жуковского) сама по себе есть красноречивое и в высшей степени

благонамеренное сочинение, исполненное преданности к престолу и любви к

отечеству. Но как в ней весьма с невыгодной стороны представляется

современная политика Англии и порицаются в сильных выражениях действия

лорда Пальмерстона, то Главное управление цензуры и не может дозволить

печатания означенной статьи без высочайшего разрешения. Как по этому

уважению, так и по содержанию сочинения "Английская и русская политика",

заслуживающего внимания вашего императорского величества, всеподданнейше

представляя оное на высочайшее благоусмотрение, имею счастие испрашивать

повеления".

На этой записке император Николай I, в Петергофе 2-го июня 1850 года,

начертал: Не должно печатать.

Это глубоко огорчило и оскорбило Жуковского. "То, что вы пишете о

цензуре, -- писал он Плетневу, -- действует на душу, как удушие на горло, не

потому, что оно касается до меня лично, а потому, что это есть общее бедствие".

<...>

<...> В 1851 году старший сын Николая Аполлоновича и Евгении

Петровны Майковых, Аполлон Николаевич, написал свое знаменитое

произведение "Три смерти" и посвятил его отцу своему. <...>

"О печатании новых стихотворений Майкова, -- писал Плетнев Погодину,

-- при нынешней цензуре нечего и думать, хотя в них ничего нет, кроме высокой и

прекрасной исторической истины. Я отправил их для прочтения Жуковскому.

Жду, что он скажет. Теперь в нем вся наша поэзия и критика". Жуковский,

познакомившись с произведением Майкова, писал 15 ноября 1851 г. Плетневу:

"Благодарю вас за доставление стихов Майкова; я прочитал их с величайшим

удовольствием. Майков имеет истинный поэтический талант; я не читал его

других произведений; слышу, что он еще молод: следовательно, пред ним может

лежать еще долгий путь. Дай Бог ему понять свое назначение, дай Бог ему

приобресть взгляд на жизнь с высокой точки, то есть быть тем поэтом, о котором

я говорю в моем письме к Гоголю, и избежать того эпикуреизма, который заразил

поэзию нашего времени". В другом письме к Плетневу, от 7 декабря 1851 года,

Жуковский пишет как бы духовное завещание А. Н. Майкову: "Скажите от меня

Майкову, что он с своим прекрасным талантом может начать разряд новых

русских талантов, служащих высшей правде, а не материальной чувственности;

пускай он возьмет себе в образец Шекспира, Данте, а из древних Гомера и

Софокла; пускай напитается историей и знанием природы и более всего знанием

Руси, той Руси, которую нам создала ее история, -- Руси, богатой будущим, не той

Руси, которую выдумывают нам поклонники безумных доктрин нашего времени,

но Руси самодержавной, Руси христианской, и пускай, скопив это сокровище

знаний, это сокровище материалов для поэзии, пускай проникнет свою душу

святынею христианства, без которой наши знания не имеют цели и всякая поэзия

не иное что, как жалкое сибаритство -- русалка, убийственно щекочущая душу.

Такое мое завещание молодому поэту: если он с презрением оттолкнет от себя

тенденции, оскверняющие поэзию и вообще литературу нашего времени, то он с

своим талантом совершит вполне назначение поэта".

Заметим, что эти строки написаны Жуковским за четыре месяца до его

блаженной кончины. О впечатлении, произведенном на Майкова этими

вдохновенными словами, Плетнев довел до сведения Жуковского: "Майков

оживотворен тем, что вы о нем ко мне писали. Я с ним прочитал вместе вашего

"Лебедя", и он в восторге от него". <...>