составляла необходимое условие, или, точнее сказать, дыхание жизни

Жуковского. В начале этого письма он прощается с нею -- и в то же время

готовится писать новую поэму. -- П. П.}. Оно было бы достойным заключением

моей поэтической деятельности. Но не знаю, слажу ли с предприятием

мысленным. Приходило в голову, и не раз, искушение приняться за "Илиаду",

дабы оставить по себе полного собственного Гомера. Мысль была та, чтобы

перевести все по теперешней методе с подстрочного немецкого перевода и потом

взять бы из перевода Гнедичева все стихи, им лучше меня переведенные (в чем,

разумеется, признаться публике). Таким образом, два труда слились бы в один --

но не по летам моим приниматься за такой долговременный труд, который

овладел бы всею душою и отвлек бы ее от важнейшего -- от сборов в другую

дорогу. Я даже и начал было Пролог к "Одиссее" -- сводную повесть о войне

троянской63. Стихов 200 гекзаметрами написано. В эту повесть вошло бы все

лучшее, относящееся к войне троянской и к разным ее героям, -- все,

заключающееся в "Илиаде", в "Энеиде" и в трагиках; но от этого труда я

отказался. Со временем напишу этот Пролог в прозе к новому изданию

"Одиссеи"".

XXVII

11 октября ст. ст. 1849 года, кончив уже печатание второй части

"Одиссеи" и отправив ее сюда, Жуковский писал о ней: "Вы, конечно, сетуете на

меня за мое долгое молчание; и я за него на себя сетую, тем более что все

собирался написать к вам: все хотелось поговорить с вами о моей "Одиссее".

Скажите мне слова два о второй части. Я переводил ее con amore {с любовью

(итал.).}, и работа шла неимоверно быстро: менее, нежели во 100 дней,

переведены были и даже отпечатаны все двенадцать песней. Поправка шла рядом

с переводом: я поправлял в корректуре, что гораздо лучше и вернее, нежели в

манускрипте, и почти всегда имел шесть корректур каждого листа (это было

возможно по причине близости Бадена, где я жил, от Карлсру, где производилось

печатание). И как будто свыше было определено, чтобы тишина в Бадене

продолжалась до окончания труда моего. Последний лист был отпечатан и

несколько корректур его было уже отправлено в Карлсру, как вдруг вспыхнул

мятеж, который принудил меня немедленно переехать с семьею в Страсбург. Туда

явился и Рейф из Карлсру. Он также бежал от мятежа, но не забыл мне привезть

последнюю корректуру, которая и подписана была в Страсбурге. Несмотря на

бунт, все экземпляры были немедленно отправлены по Рейну в Мангейм, из

Мангейма в Кельн, а из Кельна по железной дороге в Штетин -- и я уже давно

имею известие от Шлецера, что все благополучно отправлено в Петербург. Но из

Петербурга нет никаких вестей. И я прошу вас убедительно дать мне какое-

нибудь известие. Мое бегство в Страсбург не позволило мне сделать эрраты.

Некоторые места мною поправлены в самом тексте. Некоторые опечатки

надлежало бы непременно заметить: но напечатанию всего этого положила

препятствия вооруженная баденская вольница. И если этот бунт принудил мою

жену бросить начатое ею лечение, которое взяло было хороший ход, то он же

принудил нас повидаться с Альпами -- и мы спокойно прожили посреди их

великолепия в тихом приюте Интерлакена, в виду чудной Снежной Девы, между

двух прекрасных озер, Бриэнцкого и Тунского. Наше пребывание в Швейцарии

продолжалось от 14 мая до 26 июля. Горный воздух был полезен жене -- и она

могла, по возвращении в Баден, снова начать прерванный курс лечения. Но уже ей

нельзя было и думать о поездке в Россию с наступлением осени, тем более что

одна часть лечения кончилась, другая должна теперь необходимо начаться и

будет продолжаться до зимы. Необходимость этого лечения заставила меня

съездить в Варшаву, дабы изложить пред государем императором мои жалкие

обстоятельства. Его величество удостоил принять меня несказанно милостиво и

позволил мне остаться за границею столько времени, сколько потребуют

обстоятельства. Теперь я опять на неопределенное время должен отложить

свидание с отечеством и с вами, добрые мои друзья! Велит ли Бог мне вас

увидеть? Думал ли я, покидая Россию для своей женитьбы, что не прежде

возвращусь в нее, как через десять лет? И дозволит ли Бог возвратиться? Моя

заграничная жизнь совсем не веселая, не веселая уже и потому, что

непроизвольная; причина, здесь меня удерживающая, самая печальная -- она

портит всю жизнь, отымает настоящее, пугает за будущее: болезнь жены (а

нервическая болезнь самая бедственная из всех возможных болезней), болезнь

матери семейства и хозяйки дома уничтожает в корне семейное счастье. Да и сам

я не в порядке: швейцарский воздух мне был не впрок; там начали немного

шалить и мои нервы; пропал мой всегдашний верный товарищ -- сон, и сделалось

у меня что-то похожее на одышку. Поездка в Варшаву меня поправила: сон

возвратился, одышка не так сильна. Но есть какой-то беспорядок в

кровообращении, от чего биение сердца и нервы продолжают пошаливать. Доктор

изъясняет все это геморроем и утверждает, что скоро все придет в порядок. Я и

сам не нахожу в себе решительной болезни. Теперь передо мною целая зима.

Надеюсь, что она здесь, в Бадене, под покровом прусской армии, пройдет

спокойно, хотя мы все живем здесь на волканическом грунте. Прошлая зима была

для меня благоприятна: она была поэтически благотворна. Что произведет

нынешняя? не ведаю и еще ни на какую работу не решился, хотя перед глазами и

много планов. С поэзией пора проститься. Надобно приниматься за прозу. У меня

довольно написано философских отрывков: они могут составить толстый том -- и

еще многое хочется написать. На это может быть употреблена нынешняя зима,

если только Бог даст здоровья. Я сообщу вам после то, что мне пишет о моей

"Одиссее" Фарнгаген фон Энзе (теперь один из первых критиков в Германии). Он

знает прекрасно и греческий и русский язык. Если он мне не льстит, то могу

считать мою работу удачною"64.

Со времени появления в печати первого сочинения, написанного

Жуковским еще в детстве, в 1849 году исполнилось ровно пятьдесят лет. Этим

обстоятельством воспользовался князь П. А. Вяземский, чтобы в Петербурге

отпраздновать юбилей авторской жизни отсутствующего друга. Днем празднества

было избрано 29 января, день рождения Жуковского. Приглашены были в

квартиру князя все друзья поэта, бывшие тогда в столице. Собрание осчастливено

было присутствием наследника, удостоившего принять участие в торжестве в

честь своего наставника. Учредитель праздника написал на этот случай два

стихотворения. Одно было прочитано, а для другого написана музыка -- и его

пропели. Все лучшие желания отсутствующему поэту выражались единодушно,

непритворно и с общим восторгом, который собранию сообщил беспримерное

одушевление. Чтобы порадовать сердце отдаленного друга, приготовили чистые

листы, на которых присутствовавшие (дамы и мужчины, попарно)

собственноручно написали имена свои. Их на другой же день отправили в Баден-

Баден с описанием юбилея.

Государь, в изъявление благоволения своего к пятидесятилетним трудам

Жуковского, изволил пожаловать поэту, в бытность его в Варшаве, орден Белого

Орла при следующей грамоте: "В ознаменование особенного Нашего уважения к

трудам вашим на поприще отечественной литературы, с такою славою в течение

пятидесяти лет подъемлемым, в изъявление душевной Нашей признательности за

заслуги, Нашему Семейству вами оказанные. Всемилостивейше жалуем вас