Одного из них Андрей узнал, это был милый, душевный, интеллигентный Алеша Гаврилин. Второго Андрей не узнал, а может, помешала узнать рассветная мгла.

Странно, но к Андрею вернулось спокойствие. Все для него кончилось. Он может вернуться домой и больше не участвовать в кораблекрушениях.

Антонина застонала и, не открывая глаз, пробормотала:

– Холодно, как ужасно холодно!

– Сейчас за нами придут, – откликнулся Андрей.

– Шведы?

– Шведы.

– А наши, где наши? Что с Оскаром? Где ящик?

Андрей не ответил. Забормотал мотор катера, взревел, и тут же его звук стал удаляться. Катер уходил в море.

Может, к острову Готланд, где живет хороший слесарь, а может, к островку в финских шхерах, где ждут надежные люди.

Снова пошел снег.

– Я умираю, – сообщила Антонина.

– Тогда вставай и пошли. – Андрей больше не смог бы протащить ее ни шагу. – Если будешь сидеть, то или замерзнешь, или простудишь придатки. Давай поищем гостиницу. Здесь на каждом шагу гостиница.

Они пошли вверх от моря и прошли в десяти метрах от тел Оскара и Алика.

Эпилог

Апрель 1992 г

В девяносто втором особняки из красного кирпича, схожие с долговременными оборонительными сооружениями, вылезшими на поверхность земли, подобно каменным грибам, были еще редкостью.

Так что особняк, убивший деревянную довоенную дачку на Школьной улице в Челюскинской, как раз рядом с Домом художника, обоснованно прятался в тени высоких сосен и старых яблонь. Лишь подойдя поближе, можно было увидеть красные стены с окнами только на втором этаже. Что происходит на первом – вам никогда не узнать, потому что владелец особняка обнес его двухметровым непроницаемым забором, а поверху пропустил три ряда колючей проволоки. Этому тоже сегодня никто не удивляется. Значит, у владельца есть что скрывать. Не все же возводить такие заборы вокруг цековских дач или вилл интендантских генералов.

Железные ворота, покрашенные в отвратительную зеленую краску – память о временах социализма, – открылись в три часа дня. Они пропустили внутрь потрепанный «Москвич-412», потом через двадцать минут там появилась «шестерка». Еще несколько посетителей приехали на электричке. Очевидно, люди, которые жили или гостили в особняке, не хотели привлекать постороннего внимания или были небогаты.

Внутри участка многое осталось, как было при старых владельцах дачи, – старые яблони, сливы, давно не дающие плодов, грядки с первой, вылезшей из-под стаявшего снега зеленью. И несколько высоких сосен.

Весна еще только-только пришла в Подмосковье, и потому, если бы не зелень сосен, участок казался бы пустынным и негостеприимным.

Очевидным новшеством была асфальтовая дорожка, достаточная для подъезда автомобиля, и площадка за домом, где эти автомобили могли отстояться.

А так – пустота и тишина…

Внутри особняка все было не доведено до конца – не докрашено, не дочищено, стояли какие-то конторские стулья, явно списанные за ненадобностью, по полу длинного коридора протянулась вытертая дорожка, в спальне первого этажа стояло несколько раскладушек – некоторые были накрыты солдатскими одеялами, некоторые пусты. На тумбочках, навевающих мысли о казарме или пионерском лагере, были забыты немытые тарелки, а из пол-литровой банки торчал высохший букет.

Дом был не то что нежилым, а полужилым. Будто там ютились командированные и уезжали, забыв за собой прибрать, а уборщица всегда пребывала в отпуске.

Но в особняке была одна комната, которая разительно отличалась от остальных.

Там стоял овальный стол, вокруг него – кресла, черные, изящные, приглашающие; на серебристых стенах – старинные гравюры в тонких черных рамках. Эта комната точно подходила если не по стилю, то по крайней мере по уровню благополучия стенам особняка. Она – настоящее, остальное – либо декорация, либо доказательство того, что житейские заботы обитателей или посетителей дома не интересуют.

Посетители того дня сходились в гостиной. Они были одеты различно, большей частью небогато и скромно, вели они себя также сдержанно, и лишь немногие из них подходили к столу в углу гостиной, на котором стояли бутылки с напитками и бокалы.

Можно отметить, что никаких правил поведения там не существовало – каждый вел себя как ему нравилось, но в общем царила сдержанность и, можно сказать, солидность, даже странная для столь разнообразного общества.

Кого-то ждали, поглядывая на часы.

Вошел высокий сутулый усатый мужчина в поношенном сером костюме и предложил садиться.

Рассаживались неспешно, на места, которые, как заметил бы внимательный наблюдатель, уже были давно распределены.

– Не нам заниматься фокусами или удивлять друг друга сюрпризами, – начал свою речь сутулый мужчина, – но сегодняшний день войдет в историю человечества как день большой радости, истинного свершения. Я не буду отнимать время у вас и лавры у тех, кто свершил почти невероятное. Прошу вас, входите.

И тут в дверях появились две женщины.

Старуха, правда, хорошо сохранившаяся и прямая спиной, и молодая, скорее моложавая, рыжая женщина с резкими чертами красивого грубого лица.

– Нам не надо представлять наших героев, – сказал мужчина. – Но я хочу, чтобы все смогли насладиться видом добытых ими сокровищ. – Сутулый мужчина сделал знак, подняв руку и щелкнув пальцами.

Женщины скромно расступились.

Вновь раскрылась дверь, и вошел человек в униформе, судя по всему – охранник. Он нес большой квадратный поднос.

Подойдя к столу, охранник осторожно поставил поднос так, чтобы все собравшиеся смогли разглядеть, что на нем лежит.

А на подносе лежало несколько мешочков и груда бумажных пакетиков. Бумага постарела, пожелтела, кое-где треснула.

– Прошу вас, – сказал сутулый мужчина, словно приглашал друзей к обеду.

Сидевшие за столом протягивали руки к подносу и брали пакетики. Они открывали их и высыпали или выкладывали содержимое пакетиков на полированную поверхность стола.

Две женщины, пришедшие позже, стояли в сторонке и улыбались, получая удовольствие от этого странного зрелища.

Почти в полной тишине, нарушаемой только шуршанием бумаги, дыханием стариков и случайным кашлем, из пакетиков на стол ложились драгоценные камни, алмазные диадемы, изумрудные браслеты, рубиновые серьги – сокровище сказочное, так не вязавшееся со скромностью пакетиков и мешочков, в которых оно до того находилось.

Постукивали о стол кристаллики, позвякивали золотые цепи…

– Вы проводили оценку? – спросил почтенного вида старик в ермолке.

– Частично, – ответила рыжая женщина. – Все еще впереди.

– Это поправит наши дела, – сказал сутулый мужчина. – Мы можем рассчитывать на оживление нашей деятельности и на возобновление некоторых проектов, от которых отказались в связи с нехваткой средств. А сейчас… вы садитесь, садитесь, – слова относились к женщинам, пришедшим последними, – сейчас мы заслушаем рассказ о том, как вам все это удалось.

Начала говорить старуха:

– Я хотела бы сначала отдать должное заслугам и усилиям наших добровольных помощников, скромных монархистов, не знающих, конечно, всей правды, но достойно идущих на жертвы ради своих идеалов. Далеко не все из вас эти идеалы поддерживают…

– Мы обходимся без идеалов, слава богу, – сказал карлик с лицом как моток шерсти – все в длинных тонких морщинах.

– Мы – да. Другие – нет, – сухо поправила его старуха.

– Не волнуйтесь, Анастасия Николаевна, – обратился к ней сутулый мужчина. – Уважение к идеалам – это уважение друг к другу. Продолжайте.

– Когда мы поднялись на борт теплохода «Рубен Симонов», – сказала Анастасия Николаевна, – мы уже знали, что там находятся наши соперники, обладающие информацией не менее полной, чем наша, но информацией другого рода. И главное – у них была возможность получить шкатулку. – Анастасия Николаевна повела над столом тонкой ручкой – там, куда указал ее палец, поблескивали камешки и золото. – У них был один из нас. И не будем сейчас казнить друг друга, упрекать – это был сознательный выбор Владимира Ильича. Мы выходили с ним на связь еще до начала этой эпопеи – он в общих чертах знал о нашем существовании. Но он не захотел трудиться с нами в силу того, что им владеет неизбывная гордыня. Он полагал, что сможет достичь своих безумных целей, опираясь лишь на собственный ум и склонность к интригам.