– К сожалению, слышу и с каждым моментом все больше убеждаюсь, что вы – псих. Но что вы хотите сделать? – Лида уже догадалась, хотя не смела себе признаться, что Фрей хочет устроить пожар, в котором ей уготована роль Жанны д’Арк.

– Я хочу ликвидировать это логово. И всех, кто в курсе дела.

Лидочке был отлично слышен его надтреснутый, но сильный голос.

– Я ждал этого шанса долгие годы, а годы, скажу я вам, – невосполнимы. Кто знает, сколько лет теперь отпущено мне, чтобы завершить начатое и исправить чужие архиглупости?

– Вы хотите заняться политикой?

Лужица керосина расширилась во всю щель под дверью, а внутри ванной разбилась на потоки. Воняло отвратительно.

– А вы уже списали меня со счетов? Нет, нет и еще раз нет! Именно сейчас, когда с каждым днем ухудшается положение трудящихся масс, народ требует не только и не столько экономических реформ, сколько восстановления социальной справедливости. Но у него нет опытного, закаленного в партийной деятельности вождя.

– То есть вас! – Лида хотела сказать это иронично, но голос сорвался. Она жутко трусила, потому что Ленин-2 был убедителен, как будто уже говорил с броневика.

– Вот именно – меня. И не смейтесь. Я имею все шансы выполнить мою историческую роль. И я ее выполню. У нас уже есть организация. Уже готовы списки. Для начала, голубушка, мы расстреляем пятьдесят тысяч так называемых демократов.

– Но я-то при чем?

– Вы – случайная пешка, которую сдуло с доски порывом ветра.

– Тогда перестаньте издеваться и выпустите меня!

– Не могу, честное слово, не могу. И это не зависит от моих личных симпатий и антипатий. Вы невольно встали на пути исторического детерминизма и погибнете.

– Но почему? – «Я задохнусь от этого керосина», – ужаснулась Лидочка.

– Потому что никто не должен знать о моем прошлом. Иначе я могу показаться обывателю монстром. Я же должен быть человеком-загадкой, воскресшим из мертвых, быть, простите за банальную цитату, «живее всех живых». И тогда я вторично спасу многострадальную Россию.

Все это звучало напыщенно и – главное – пародийно. Ленин старался показаться Лениным. Но тем не менее Лидочке было так страшно, что ее тошнило.

– Судьба заставила меня страдать и ждать в этой дыре. В прошлой жизни я объездил всю Европу, жил на лучших курортах. Теперь же вся моя заграница – ха-ха-ха! – туристическая поездка в Болгарию десять лет назад.

– Зато теперь перед вами открыт путь в шоп-тур, в Швейцарию! – Лидочка была в бешенстве.

– А вот издеваться я вам не позволю! Я уничтожал и буду уничтожать ничтожных лицемеров и критиканов.

– Вы имеете в виду детей?

– Это не дети, не дети! Это выродки! Это чудовища. Они питаются сгущенкой.

Зазвонил телефон. Лидочка с пустой надеждой прислушивалась к звонкам, словно по телефону могли приказать старику, чтобы он прекратил безобразничать.

– Владимир Ильич!

Ответа не было. Лидочка попробовала приподнять дверь в петлях – может, соскочит. Дверь сидела твердо. Лидочка так увлеклась забавами в духе Монте-Кристо, что вздрогнула, услышав сквозь дверь картавый голос Ленина:

– Вы еще живы, голубушка?

– И надеюсь прожить еще сто лет, – сообщила Лидочка.

– Тогда слушайте и не перебивайте. У меня все готово. Я начинаю операцию, которая призвана спасти Россию от гибели и распада. Я беру власть в свои руки.

– В пределах Садового кольца? – Лидочка была ужасно зла на наследника всех вождей.

– Там посмотрим. – Ленин говорил быстро, отчего картавил более обычного. – Вас это уже не коснется. Я, к сожалению, вынужден убрать лишних свидетелей. Тех, кто может мне реально помешать.

– Кого же?

– Я сегодня час, нет, два часа назад убил вашего друга Сергея Борисовича.

– Вы врете!

– Нет, даю вам слово коммуниста. Я был вынужден его уничтожить, несмотря на то что долгие годы испытывал к нему почти сыновние чувства. К счастью, сделать это оказалось нетрудно. Я прошел к нему в палату. Они даже не догадались, от чего он на самом деле умер. Они уверены, что это – сердце!

– Но вы же врете?

– Не надейтесь. Теперь, когда я добровольно признался в уголовном преступлении, ваша судьба решена. Одного вашего слова достаточно, чтобы они выкопали труп Сергея и провели эксгумацию. Моя репутация висит на волоске.

– Я не скажу! – лживым голосом вякнула Лидочка.

– Дура, при чем тут скажешь или не скажешь! Ты все равно сейчас готова меня обмануть. Чтобы спасти свою ничтожную жизнь. А вот я за жизнь не держусь. Главное для революционера – репутация, главное – чистые руки.

– Я вам не поверила, вы никого не убивали.

Лидочка врала неубедительно, и Фрей это понимал.

– Поверила, мамочка, – сказал он. – Таких, как ты, мы ставили к стенке в семнадцатом!

– Вы насмотрелись революционных фильмов.

Фрей шумно вздохнул. Словно устал от спора.

Потом наступила тишина.

Тишина была наполнена действием, беззвучными движениями – Фрей что-то делал.

Вдруг сказал:

– Черт побери, это же не спички, а сырые дрова. Вот именно, сырые дрова!

Он пронзительно засмеялся.

– Вам никто не поверит! – в отчаянии закричала Лидочка. – Все знают, что Ленин давно умер.

– Поверят, куда денутся! У нас на Руси всегда верили в чудеса. У нас любой юродивый или… как их там… экстрасенс может повести население Москвы в речку, подобно крысолову. Вот так, голубушка!

Снова чиркнула спичка, и раздался торжествующий возглас Фрея:

– Ура! Прощайте, Лидочка! Прощайте и простите старика!

И затем по коридору, удаляясь, застучали его ботинки на высоких каблуках.

Лидочка дернула дверь и тут увидела, как робкий огонек скользнул в щель и тут же в мгновение ока потерял робость и кинулся к ней, охватывая желтым заревом лужу керосина, набежавшую под дверь.

Лидочка хотела было затоптать керосин, но, к счастью, поняла, что это – самоубийство.

Она оглянулась. На крючках висели махровые полотенца и махровый синий халат Сергея, который она и выбрала в качестве главного огнетушителя, потому что помнила, что водой заливать керосин недопустимо.

Лидочка кинула халат на керосиновую лужу и, скинув туфли, начала топтать его – ее попытка оказалась удачной, потому что лужа была, в сущности, невелика. Но керосин пылал за дверью, и казалось, что уже слышен треск разгорающегося пожара. Лида начала срывать полотенца и затыкать ими щель под дверью – халат пропитался керосином, намок, и она бросила его в ванну, ощущая глупое чувство победы.

Лидочка заткнула ванну и пустила холодную воду: нельзя или можно, но вода не горит – пускай она потечет под дверь, отгоняя пожар. Ей было куда менее страшно, чем вначале, потому что она действовала. Но все же она понимала, что должна выбраться отсюда – обязательно! Даже не только ради себя, но и ради детей: ведь Фрей был совершенно серьезен, когда утверждал, что вынужден убить и детей – очевидно, не как свидетелей, но как доказательства существования гормона Би-Эм.

За дверью шумело. Трещало. Там был пожар – Лидочка приложила ладонь к двери, она была теплой.

Лидочка стала молотить в дверь кулаками.

Она молотила, кулакам не было больно, но шум пожара становился все сильнее, и тогда Лида направила в дверь струю душа… Стало трудно дышать.

– Я не хочу! – закричала она и сама удивилась тому, что это – ее голос.

Она колотила стену над ванной – там должны были быть фотографы, но их не было.

Лидочка крутила головой в поисках выхода; сунулась под ванну – подумала, что там может таиться подземный ход с дореволюционных времен, но под ванной был цементный пол. Потом она взобралась на край ванны, рванула на себя и выдернула вентиляционную решетку, но отверстие было слишком мало, чтобы просунуть туда хотя бы голову.

В ванную лез дым – черный, удушающий, горячий, ел глаза и мешал дышать. Лидочка вопила, прижав рот к вентиляционной решетке: она хотела протиснуться в нее, стать маленькой – мышкой, птичкой, она уже превращалась в птицу – лишь бы вырваться из смерти, которая осязаемо схватила ее и пыталась сожрать.