* * * Стало зло и добро — вес сказка. Добродетели и порок. Только есть, что рана и ласка И безбожно короткий срок. Может, жизнь прожита и недаром, Может, сам не заметив меж дел, От кого-то отвел я удары И кого-то где-то согрел. И когда я под влажною кожей Стану куклою восковой, На меня немного похожей, Но не думающей, не живой, – Если жизнь на что-то годится, Если чем-то была хороша, – Прежде чем совсем испариться. Воспарит моя к Богу душа. К судии, сотворенному нами, Чтобы он меня похвалил. А за тех, что ушиб я локтями, По-отцовски меня простил. * * * Все, что было, мы знаем, Да теперь все не так, За ушедшим трамваем Я бегу как дурак. Тяжек воздух для старца, Непрозрачна вода. Никуда не податься – Ни туда, ни сюда. Я в ненужных остатках. Как мой письменный стол. В моих стоптанных тапках Мои потомок ушел. * * * Острова есть над серым морем, Черный лес, где ни троп, ни дому, Где ушел неведомым створом Чей-то след по безлюдью морскому. Я срывал, опаленный югом, Виноградные в дымке кисти, Мне прибои за полярным кругом Нес неведомой пальмы листья. Пилось виски, гремели громы, Загорались сполохов очи, И по мне комендор незнакомый Вел огонь ненастною ночью. Я бродил по каменным тундрам, Поднимался в волшебные замки, Мелочь долларов лондонским утром Наменявши в приличном банке. Уходил за тибетским топазом – Никому мой уход не в потерю: Только Дэзи с завязанным глазом, Топнув в палубу, скажет: верю!

1987

Е.Г. Эткинд О книге И.М. Дьяконова

«МОЛОДОСТЬ В ГИМНАСТЕРКЕ» МОЕГО СОВРЕМЕННИКА

Глава из книги ЕФИМА ЭТКИНДА «Барселонская проза» [сканирована по:]

.. Эткинд Е.Г. Записки незаговорщика. Барселонская проза. СПб., 2001, с. 471–475.

Какие прошли надо мною

Великие полчища бурь!

Их тучи вставали стеною,

Недолгую жрали лазурь…

Эти стихи Игорь Михайлович Дьяконов написал в 1960 году; в сорок пять лет он уже подводил итоги своей бурной жизни. Стихи опубликованы приложением к его «Книге воспоминаний», доведенной до 1945 года; тогда ему едва исполнилось тридцать.

Еще не было тех трех десятков книг по древней истории и

афроазиатским

языкам, которые снискали их автору мировую известность; еще не было замечательных поэтических переводов ассирийского эпоса о

Гилъ-гамеше

и библейских поэм — «Песни песней» царя Соломона и «

Экклесиаста

», которые позволили нам, русским, по-новому прочесть и клинопись, и Библию, и оценить неведомые прежде свойства русского свободного стиха;

еще не было книги «Пути истории» — она появится полвека спустя, в 1994 году, и по-новому представит путь человечества — от питекантропа до подступов к XX веку («…здесь я предложил новую периодизацию исторического процесса, опирающуюся не только на изменения в характере производства и социальных отношений, но и на изменения в мотивации социальной деятельности — в области социальной психологии»).

Вспоминая о военной юности много лет

спустя

, автор скажет: «Еще мы мальчиками были, . Еще нас лычки занимали, . Еще махорку не курили, . Еще ремнями щеголяли…» У последней строки был вариант: «Еще как моль не умирали». Еще все было впереди. Сегодня, в 1995 году, «Книга воспоминаний» — книга о детстве и молодости поколения, родившегося в годы

П

ервой мировой войны, — вышла в свет, и читатель может вместе с автором узреть эти «великие полчища бурь» и подивиться

тому

сколько испытаний выпало на долю поколения. 1915 год, когда родился И. М. Дьяконов, — удивительный в нашей культуре; вероятно, именно в этот год кончился Серебряный век.

Тогда одновременно появились поэмы Блока «Соловьиный сад», Маяковского — «Облако в штанах» и «Флейта-позвоночник», «Марбург» Пастернака, «Не жалею, не зову, не плачу» Есенина, «Бессонница.

Гомер. Тугие паруса…» Мандельштама…

Игорь Дьяконов провел детство в Норвегии (его отец, Михаил Алексеевич, работал в торгпредстве), позднее жил и учился в Ленинграде, где один за другим обрушивались удары: голод и террор двадцатых годов, убийство Кирова и террор, снова террор конца тридцатых, война и трехлетняя блокада родного города. Снова, снова, снова — гибель близких, собратьев, учителей. Арест и расстрел отца. Гибель на фронте младшего брата. К «Воспоминаниям» приложены не только стихи — лирический дневник за полстолетия (1935–1987), — но и ошеломляющий даже многоопытных читателей «Синодик»: это, как пишет автор, «поминание тех, кто назван в моей книге, кого я знал лично или через друзей и которые умерли не своей смертью».

В этот список входят ученые-востоковеды, писатели, поэты, переводчики (отец был крупным переводчиком — прежде всего с норвежского, — ему мы обязаны, например, романом

Сигрид

Унсет

«Кристин, дочь

Лавранса

»), студенты, аспиранты, профессора, учителя, юристы.

Из них 86 умерли в лагерях или расстреляны («погибли от геноцида»), 30 — «были репрессированы, но выжили», 28 — «погибли от голода в блокаду», 12 — «погибли на фронте». Более ста пятидесяти трагических смертей — в жизни тридцатилетнего молодого человека, начинавшего научный и творческий путь.

И.М. Дьяконов постоянно напоминает себе и нам, что ему — лично ему! — очень везло: снаряды и бомбы ложились вокруг; пули пролетали мимо; в НКВД-КГБ допрашивали, но не сажали. Замечу в скобках, что и мне, автору настоящих строк, тоже фантастически повезло: по удивительной случайности я не попал в «Синодик», а ведь мог бы — в любой из его четырех разделов. Я был из тех, о ком в цитированных стихах сказано: «Как много со мною стояло!..» Вот эти строки:

Земля под ногами дрожала, Всё ближе ложился разрыв… Как много со мною стояло! Как много! А я еще жив…

Я действительно стоял рядом — и когда арестовали в 1938 году Михаила Алексеевича

Дьяконова

(его тогда же расстреляли как шпиона…

Венесуэлы; формула, разумеется, была: «Десять лет

без

права переписки», жена и ждала его все эти десять лет). И когда шла война — мы были вместе на Карельском фронте («Скудный север, царство мрака, . Как болезнь в моем мозгу; . Только рыжего барака . Я покинуть не могу…»). И после войны, в

годы

нового —

какого

по счету? — сталинского истребления интеллигенции, и в полные надежд годы короткой оттепели… На двадцать лет нас разлучили, изгнав меня из страны в 1974 году, но вот я вернулся, и мы снова вместе, и теперь вспоминаем Роберта Бернса, переведенного (может быть, не без особого умысла) Маршаком: