Коронационный скипетр нес католик граф Арундел — будущая жертва королевского гнева, а державу — маркиз Уинчестер, удивительный образчик тюдоровского царедворца, который уцелел и при Генрихе-реформаторе, и при Эдуарде-протестанте, и при Марии-католичке, и при Елизавете, будучи, по его собственному признанию, сделан «из лозы, не из дуба». Кузен королевы герцог Норфолк (в будущем государственный изменник) нес корону, предваряя появление самой Елизаветы в длинной мантии, которую поддерживала графиня Леннокс — мать молодого лорда Дарнли (оба они — и сын и мать — тоже встанут на путь заговоров и измен). Как только вся эта процессия вошла под своды собора, толпа зрителей по старой традиции разорвала в клочки голубое сукно, по которому ступала королева, разобрав его на сувениры.

В соборе королеву усадили на трон, установленный перед алтарем, и епископ четырежды — на все стороны света — огласил ее имя. Затем Елизавету подвели к алтарю; там, коленопреклоненная, она поцеловала дискос[7] и совершила ритуальное «подношение золота». После проповеди епископа, которая читалась на латыни, под сводами собора единственный раз за всю долгую церемонию зазвучала английская речь — это оглашали молитвы богомольцев, их просьбы к Богу и чаяния, связанные с восшествием на престол новой государыни.

Вслед за этим, как бы отвечая на их мольбы, Елизавета поднялась и произнесла торжественную клятву охранять законы и обычаи Англии, мир церкви и ее народа, быть милостивой, приверженной истине и справедливости. Предваряя церемонию миропомазания, зазвучали молитвы и песнопения, во время которых по католическому обряду королеве полагалось простереться на полу, но Елизавета лишь преклонила колени. Ропот пробежал по рядам епископов, католики неодобрительно переглянулись, а королеву тем временем уже обрядили для миропомазания в сандалии, подпоясали, сверху накинули белый плащ, на голову водрузили белый кружевной чепец, чтобы пролить сквозь него миро. По традиции им помазали ее ладони, грудь, спину между лопатками, локти и макушку. После этого ей в руки вложили скипетр и державу, а на голову возложили корону. Зазвучали трубы, и все пэры надели свои короны. Елизавета стояла в блеске славы среди своего дворянства — первая среди себе подобных, но вознесенная на недосягаемую высоту только что совершенным таинством. Добавим, католическим таинством. Потом каждый из присутствующих принес королеве оммаж — клятву верности, преклоняя колени и вкладывая свою руку в ее, согласно древнему обычаю. Но в нарушение его Елизавета первыми допустила к себе светских пэров, а не духовенство, подчеркнув свое недовольство им.

То, что произошло дальше, было откровенной политической демонстрацией. Начало католической мессы — чтение отрывков из Посланий святых апостолов и Евангелия — королева выслушала, но когда перед причастием священник вознес над собой хлеб и вино (манипуляции, считавшиеся протестантами недопустимыми), она вдруг встала и удалилась в небольшую часовню, а затем, оставив негодующих святых отцов обсуждать этот инцидент, радостная отправилась на банкет. Позднее она с удовольствием вспоминала этот эпизод вместе с французским послом, ценившим политическую ловкость: она была миропомазана и коронована по католическому обряду, не впав при этом в «папистское идолопоклонство».

Мало кто из тех, кто наблюдал Елизавету в эти дни, осознавал, что именно происходит на их глазах, а между тем они присутствовали при восходе европейской политической звезды первой величины, которая намеревалась отныне двигаться по новой орбите, руководствуясь лишь собственной интуицией, подсказывающей, как ей следует строить ее отношения с народом. Это было началом ее беспрецедентного «романа с нацией», который длился несколько десятилетий. Испанский посол граф Ферия еще верил, что вскоре молодая королева поступит так же, как поступали все до нее, — выйдет замуж, и тогда, писал он, возвратившись с церемонии коронации, главное будет не в ней, а в том, кто станет ее мужем. И едва ли в Англии нашелся бы еще хоть один человек, за исключением самой королевы, который бы с ним не согласился. Она же твердо решила играть роль верховной жрицы, посвятившей себя своему народу и обрученной с ним. В день коронации Елизавета надела на один из своих тонких длинных пальцев перстень. Умирая, она прошептала, что он был ее единственным обручальным кольцом.

В те январские дни 1559 года, когда подходило время вечерних бесед и молитв, во многих протестантских семьях открывали Библию на одних и тех же страницах и читали Книгу Судей: «…были пусты дороги, и ходившие прежде путями прямыми, ходили тогда окольными дорогами. Не стало обитателей в селениях у Израиля…» Не такой ли мрачной и опустошенной казалась и Англия в царствование Марии Католички, не покинули ли ее сыны, вынужденные бежать, спасаясь от костров? «Избрали новых богов, оттого и война у ворот…» И англичане, отказавшись от истинной веры и вернувшись к «папистскому идолопоклонству», подобно народу Израилеву, были наказаны за отступничество войной и поражением в ней. Так проповедовали своей пастве протестантские священники не только в Англии, но и в общинах английских эмигрантов в Германии и Швейцарии. Но уже не было безысходности в их проповедях, ибо пришел час избавления. Как некогда Господь послал своему избранному народу необыкновенную прорицательницу и судью Дебору, сплотившую войска и вдохновившую их на борьбу с врагами, так и Англии ниспослана спасительница, и радостная песнь победы скоро зазвучит над их землей. И многие губы истово шептали: «Воспрянь, воспрянь, Дебора, воспой песнь!»

Те, кто так исступленно ждал пришествия Елизаветы, естественно, надеялись, что дочь Генриха и сестра Эдуарда немедленно запретит мессу, изгонит католических епископов, упразднит монастыри, восстановленные сестрой-католичкой, и очистит церковь от вредной «рухляди» — икон, распятий, органов, кадильниц и пышных священнических облачений, чтобы сделать ее более похожей на первоначальную апостольскую. Все же, кто был повинен в смерти сотен невинных христиан, понесут неизбежное наказание.

Как, однако, далеки были эти надежды пылких верующих от планов их государыни. Призывы «Отмсти!» и «Торопись сделать богоугодное дело» совсем не вызывали у нее энтузиазма: она не была фанатична и не любила фанатиков, даже если с рождения разделяла их религиозные взгляды. Годы борьбы за выживание научили ее осторожности; необходимо было взвесить все «за» и «против», прежде чем разжечь огонь, который воспламенит души людей, снова поднимет англичанина на англичанина, расколет нацию. А Елизавета могла видеть этот трагический раскол повсюду — в Германии, в Швейцарии, во Франции, где христиане уничтожали друг друга только потому, что одни верили, что во время таинства причастия хлеб и вино пресуществляются в плоть и кровь Христа, а другие — нет. Она и сама при всем своем недюжинном образовании не решила для себя этот вопрос и не считала, что надо принуждать и наказывать тысячи не столь грамотных и искушенных подданных за то, что они придерживались той веры, в которой их воспитали. Позднее она скажет: «Я не хочу отворять окна в человеческие души». Такая терпимость, присущая лишь редким и поистине лучшим умам той эпохи, удивительна в молодой женщине, выросшей в жестоких коллизиях Реформации. Толерантность не очень вяжется с привычным и более поздним образом Елизаветы — протестантской государыни, которая полжизни посвятит борьбе с католической Испанией. Но люди не всегда есть то, во что их превращают обстоятельства. И если, оставаясь всегда не более чем умеренной протестанткой, она тем не менее запечатлелась в памяти людей как один из вдохновенных лидеров европейского протестантизма, то это лишь еще одно доказательство ее политических способностей.

В начале же правления самым «богоугодным» делом, по ее мнению, было попросту удержаться на троне, а здесь религиозный пыл был абсолютно противопоказан. В наследство от сестры Елизавета получила очень тяжелую политическую ситуацию. Мария вступила на стороне своего мужа Филиппа в войну между Францией и Испанией. Франция, похоже, одерживала верх, и англичане, проклиная Филиппа и его испанцев, теряли в этой войне Кале — свой единственный порт-крепость на континенте. Когда на переговорах о мире они заикнулись о том, чтобы оставить Кале под юрисдикцией английской королевы на особых условиях, французы неприятно пошутили: в этом случае порт все равно останется у них, так как законная английская королева вовсе не Елизавета, а супруга их дофина Франциска Мария Стюарт. Шутка была более чем мрачной. В июле 1559 года французский король Генрих II умер, и дофин стал королем Франциском II; благодаря правам своей жены он контролировал не только Францию, но и соседнюю с Англией Шотландию. В своем завещании Генрих VIII обошел вниманием родственную линию Стюартов, однако их права на английский престол были очень весомыми, поэтому Франциск и Мария включили в свои гербы символы Англии. До сих пор Мария Стюарт официально не претендовала на английский престол, но она находилась под сильным влиянием своих родственников Гизов — знаменитого семейства французских католиков, которые проявили себя как рьяные гонители протестантов. Стоило Елизавете сделать в своей стране один неверный шаг, и вся католическая Европа ополчилась бы против нее, папа вновь вернулся бы к вопросу о незаконности ее рождения, а новая кандидатура на английский престол была уже под рукой. Разумеется, бывший зять Елизаветы, король Испании Филипп И, являлся гарантом от французского вторжения: он скорее дал бы отсечь себе правую руку, чем увидеть, как вслед за Шотландией Франция присоединяет к себе и Англию. Однако он был католиком, и весь этот нестойкий политический баланс мог сохраниться только в том случае, если Елизавета будет крайне осмотрительна в религиозном вопросе и не начнет религиозных гонений в своей стране.

7

Дискос — блюдо, на котором освящается просфора во время таинства причастия.