Среди утвари храма, построенного Соломоном, Историк упоминает (1 Цар. [3 Цар.] 7:23—26) литое (бронзовое) «море». Из угаритского регламента жертвоприношений (KTU,1.109) видно, что «море» имелось также и в угаритском храме и что в нем царь совершал ритуальное омовение. Очевидно, для такой же церемонии предназначалось и «море» в Иерусалимском храме; очевидно также, что инвентарь Иерусалимского храма был однотипен инвентарю других храмов сиро-палестинского региона.

Среди ветхозаветных узаконений имеется загадочное предписание: «Не вари козленка в молоке его матери» (Исх. 23:19; аналогично Втор. 14:21). И его смысл, и происхождение оставались загадкой, несмотря на усилия многих поколений исследователей. Однако в угаритском ритуале священного брака (KTU, 1.23) сказано нечто противоположное:

На огне семь раз отроки варят козленка в молоке, ягненка в масле, и на костре семь раз еду для Асирату.

Из сопоставления с библейским текстом представляется наиболее вероятным, что подразумевается молоко именно матери козленка. Но все вместе это означает, что ветхозаветный запрет, в сущности, делает невозможным вкушение ритуальной трапезы обряда священного брака и, значит, участие в нем.

В угаритской поэме о борьбе Силача Балу с богом смерти Муту рассказывается, как Анату расправилась с Муту (KTU, 1.6, 11,30—37):

Она схватила сына Илу, Муту, мечом разрубила его, сквозь сито просеяла его, огнем опалила его, на мельнице смолола его, на поле посеяла его. Останки его — да! — поедают птицы…

Но вот Пятикнижие (Исх. 32:20) рассказывает об уничтожении Моисеем золотого тельца: «И он взял тельца, которого они сделали, и обжег огнем, и разбил его, пока он не измельчился, и рассыпал по воде, и дал пить сынам Израиля»; аналогично и во Второзаконии (9:21): «А ваш грех, который вы сделали, я (Моисей. — И. Ш.) взял и обжег его огнем, и разбил его вдребезги, хорошо, пока он не измельчился во прах, и бросил его прах в реку, текущую с горы». Очевидно, и угаритский поэт, и ветхозаветный рассказчик черпают свое вдохновение из одного источника, который просматривается в описании жертвоприношения от первых плодов (Лев. 2:14—15): «А если ты приносишь даяние для Яхве от первых плодов, недозрелые колосья, обожженные огнем, грубо истолченное зерно приноси в даяние от первых твоих плодов. И полей на них масло, и положи на них ладан,— даяние это». Еще в начале XX в. палестинские крестьяне при уборке урожая обжигали зерна на костре в поле, растирали их ладонями, обдували и ели[112]. Эта трапеза — явно пережиток ритуала, практиковавшегося в Палестине еще в глубокой древности.

Угаритская крышка сосуда с изображением богини плодородия (XIV—XIII вв. до н. э.)

Много сходных черт и в угаритской и ветхозаветной поэтике. Не говоря уже о постоянно повторяющихся там и здесь оборотах вроде «и встал и что-либо сделал», «и возвысил свой голос, и воскликнул» или «поднял свои глаза и увидел», укажем, в частности, на следующие параллели.

В поэме о любви Силача Балу и его сестры Анату говорится о полете Анату (KTU,1,10,II,10—11):

Подняла крылья девственница Анату, подняла крылья и устремилась в полете.

А вот как изображает полет Иезекииль (10:19): «И подняли керубы свои крылья, и поднялись от земли пред моими глазами».

Угаритский поэт говорит о плаче Анату по Силачу Балу (KTU, 1.6,1,5—10):

Пока она не насытилась плачем, она пила, как вино, слезы.

В Псалмах (80[79]:6) читаем:

Ты накормил их хлебом слез, и напоил его слезами обильно;

или (42[41]:4):

Были мне мои слезы хлебом днем и ночью, когда говорили мне каждый день: где твой бог?

Близость этих образов очевидна, хотя они и не тождественны.

В той же поэме (KTU,1.6,VI,26—29) богиня солнца Шапашу заклинает Муту:

Пусть не услышит тебя Бык, Илу, отец твой, пусть вырвет подпоры жилища твоего, пусть опрокинет трон царский твой, пусть сломает жезл судейский твой!

Это же проклятие повторяется в надгробной надписи библского царя Ахирома (KAU, 1; XIII в. до н. э.):

Да будет сломан жезл судейский его, да будет опрокинут трон царский его!

Аналогичные образы используются в ветхозаветном пророчестве. Так, у Исайи (33:20):

Не будут вырваны подпоры его (шатра.— И.Ш.) никогда, и ни одна ветвь его не порвется.

У него же (14:5):

Сломал Яхве жезл злодеев, скипетр владык.

У Аггея (2:22):

И я опрокину трон царств, и уничтожу силу царств инородческих, и опрокину колесницу и ее колесничего, и будут повалены кони и их всадники один мечом другого.

Количество таких примеров можно без труда умножить. Однако и сказанного довольно, чтобы убедиться: и угаритская словесность, и Ветхий завет находятся в рамках одной и той же поэтической системы, в одной и той же культурной атмосфере.

II

Другая народность, близко родственная ветхозаветным иудеям и израильтянам,— финикияне. Они жили первоначально на территории современного Ливана вдоль морского побережья и на прибрежных островах; там они создали свои города, в том числе такие значительные, как Тир (совр. Сур) и Сидон (совр. Сайда), бывшие на протяжении тысячелетий важнейшими центрами средиземноморской торговли. Финикияне вели активную посредническую торговлю во всех уголках средиземноморского мира и на Ближнем Востоке; их корабли появлялись и в водах Атлантического и Индийского океанов и Балтийского моря. Среди их товаров были всякого рода украшения, благовония, ткани и иные предметы роскоши; промышляли они и похищением людей и работорговлей. В XII—IX вв. до н. э. финикияне колонизовали обширные территории Северо-Западной Африки, юга Пиренейского полуострова, Западной Сицилии, Сардинии; позже на западе Средиземноморья возникла финикийская Карфагенская держава — одна из великих держав древности, уничтоженная римлянами в 146 г. до н. э. Финикийская культура и финикийский язык сохранялись и на западе, и на востоке вплоть до арабского завоевания и распространения поглотивших их арабского языка и арабской культуры.

Бог солнца Баал-Хаммон, восседающий на керубах. Традиционное пунийское изображение второй половины I тысячелетия до н. э., найденное в Хадрумете (Северная Африка)

вернуться

112

Dalman G., Arbeit und Sitte in Palastina, Gutersloh, 1933 S. 260