1956–1963

«Я иду по

местам боев…»

Я иду по местам боев. Я по улице нашей иду. Здесь оставлено сердце мое в том свирепо-великом году. Здесь мы жили тогда с тобой. Был наш дом не домом, а дотом, окна комнаты угловой — амбразурами пулеметам. И все то, что было вокруг — огнь и лед           и шаткая кровля,— было нашей любовью, друг, нашей гибелью, жизнью, кровью. В том году,            в том бреду,                        в том чаду, в том, уже первобытном, льду, я тебя, мое сердце, найду, может быть, себе на беду. Но такое,          в том льду,                     в том огне, ты всего мне сейчас нужней. Чтоб сгорала мгновенно ложь — вдруг осмелится подойти,— чтобы трусость бросало в дрожь, в леденящую — не пройдешь! — если встанет вдруг на пути. Чтобы лести сказать: не лги! Чтоб хуле сказать: не твое! Друг, я слышу твои шаги рядом, здесь, на местах боев. Друг мой,          сердце мое, оглянись: мы с тобой идем не одни. Да, идет по местам боев поколенье твое и мое, и еще неизвестные нам — все пройдут по тем же местам, так же помня, что было тут, с той железной молитвой пройдут…

1964

Из цикла

«Анне Ахматовой»

1

…Она дарить любила…

…Она дарить любила.                      Всем. И — разное. Надбитые флаконы и картинки, и жизнь свою, надменную, прекрасную, до самой той, горючей той кровинки. Всю — без запинки. Всю — без заминки. …Что же мне подарила она?                 Свою нерекламную твердость. Окаяннеишую свою,                 молчаливую гордость. Волю — не обижаться на тех,                 кто желает обидеть. Волю — видеть до рези в глазах,                 и все-таки видеть. Волю — тихо, своею рукой задушить                 подступившее к сердцу отчаянье. Волю — к чистому, звонкому слову.                 И грозную волю — к молчанию.

1970

2

АННА АХМАТОВА В 1941 ГОДУ В ЛЕНИНГРАДЕ

У Фонтанного дома, у Фонтанного дома, у подъездов, глухо запахнутых, у резных чугунных ворот гражданка Анна Андреевна Ахматова, поэт Анна Ахматова на дежурство ночью встает. На левом бедре ее                  тяжелеет, обвиснув, противогаз, а по правую руку, как всегда, налегке, в покрывале одном,                   приоткинутом                               над сиянием глаз, гостья милая — Муза                    с легкою дудочкою в руке. А напротив, через Фонтанку,—                             немые сплошные дома, окна в белых крестах. А за ними ни искры,                                          ни зги. И мерцает на стеклах                     жемчужно-прозрачная тьма. И на подступах ближних отброшены                                 снова враги. О, кого ты, кого, супостат, захотел                                    превозмочь? Или Анну Ахматову,                   вставшую у  Фонтанного дома,                          от  Армии  невдалеке? Или стражу ее, ленинградскую белую ночь? Или Музу ее со смертельным оружьем,               с легкой дудочкой в легкой руке?

1970–1971

Ответ

А я вам говорю, что нет напрасно прожитых мной лет, ненужно пройденных путей, впустую слышанных вестей. Нет невоспринятых миров, нет мнимо розданных даров, любви напрасной тоже нет, любви обманутой, больной,— ее нетленно-чистый свет всегда во мне,               всегда со мной. И никогда не поздно снова начать всю жизнь,                  начать весь путь, и так, чтоб в прошлом бы — ни слова, ни стона бы не зачеркнуть.

1962

СТИХИ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ

" Нет, не из книжек наших скудных, "

И я не могу иначе…

Лютер     Нет, не из книжек наших скудных,     Подобья нищенской сумы,     Узнаете о том, как трудно,     Как невозможно жили мы.     Как мы любили горько, грубо,     Как обманулись мы любя,     Как на допросах, стиснув зубы,     Мы отрекались от себя.     Как в духоте бессонных камер     И дни, и ночи напролет     Без слез, разбитыми губами     Твердили "Родина", "Народ".     И находили оправданья     Жестокой матери своей,     На бесполезное страданье     Пославшей лучших сыновей     О дни позора и печали!     О, неужели даже мы     Тоски людской не исчерпали     В открытых копях Колымы!     А те, что вырвались случайно,     Осуждены еще страшней.     На малодушное молчанье,     На недоверие друзей.     И молча, только тайно плача,     Зачем-то жили мы опять,     Затем, что не могли иначе     Ни жить, ни плакать, ни дышать.     И ежедневно, ежечасно,     Трудясь, страшилися тюрьмы,     Но не было людей бесстрашней     И горделивее, чем мы!