1946

2

Прошло полгода молчанья    с тех пор, как стали клубиться в жажде преображенья,    в горячей творящей мгле твоих развалин оскалы,    твоих защитников лица, легенды твои, которым    подобных нет на земле. Прошло полгода молчанья    с тех пор, как мне стала сниться твоя свирепая круча —    не отвести лица! Как трудно к тебе прорваться,    как трудно к тебе пробиться, к тебе, которой вручила    всю жизнь свою — до конца. Но, как сквозь терний колючий,    сквозь ложь, клевету, обиды, к тебе — по любой дороге,    везде — у чужих и в дому, в вагоне, где о тебе же    навзрыд поют инвалиды, в труде, в обычной заботе —    к сиянию твоему. И только с чистейшим сердцем,                                      и только склонив колено, тебе присягаю, как знамени,                                    целуя его края, — Трагедия всех трагедий — душа моего поколенья, единственная,              прекрасная,                         большая  душа  моя.

Весна 1947

3

Друзья твердят: «Все средства хороши, чтобы спасти от злобы и напасти хоть часть Трагедии,                     хоть часть души…» А кто сказал, что я делюсь на части? И как мне скрыть — наполовину — страсть, чтоб страстью быть она не перестала? Как мне отдать на зов народа часть, когда и жизни слишком мало? Нет, если боль, то вся душа болит, а радость — вся пред всеми пламенеет. И ей не страх открытой быть велит — ее свобода,            та, что всех сильнее. Я так хочу, так верю, так люблю. Не смейте проявлять ко мне участья. Я даже гибели своей не уступлю за ваше принудительное счастье…

1949

Измена

Не наяву, но во сне, во сне я увидала тебя: ты жив. Ты вынес все и пришел ко мне, пересек последние рубежи. Ты был землею уже, золой, славой и казнью моею был. Но, смерти назло                 и жизни назло, ты встал из тысяч                  своих могил. Ты шел сквозь битвы, Майданек, ад, сквозь печи, пьяные от огня, сквозь смерть свою ты шел                          в Ленинград, дошел, потому что любил меня. Ты дом нашел мой, а я живу не в нашем доме теперь, в другом, и новый муж у меня — наяву… О, как ты не догадался о нем?! Хозяином переступил порог, гордым и радостным встал, любя. А я бормочу: «Да воскреснет бог», а я закрещиваю тебя крестом неверующих, крестом отчаянья, где не видать ни зги, которым закрещен был каждый дом в ту зиму, в ту зиму, как ты погиб… О друг, — прости мне невольный стон: давно не знаю, где явь, где сон…

1946

Мой дом

А в доме, где жила я много лет, откуда я ушла зимой блокадной, по вечерам опять в окошках свет. Он розоватый, праздничный, нарядный. Взглянув на бывших три моих окна, я вспоминаю: здесь была война. О, как мы затемнялись! Ни луча… И все темнело, все темнело в мире… Потом хозяин в дверь не постучал, как будто путь забыл к своей квартире. Где до сих пор беспамятствует он, какой последней кровлей осенен? Нет, я не знаю, кто живет теперь в тех комнатах, где жили мы с тобою, кто вечером стучится в ту же дверь, кто синеватых не сменил обоев — тех самых, выбранных давным-давно… Я их узнала с улицы в окно. Но этих окон праздничный уют такой забытый свет в сознанье будит, что верится: там добрые живут, хорошие, приветливые люди. Там даже дети маленькие есть и кто-то юный и всегда влюбленный, и только очень радостную весть сюда теперь приносят почтальоны. И только очень верные друзья сюда на праздник сходятся шумливый. Я так хочу, чтоб кто-то был счастливым там, где безмерно бедствовала я. Владейте всем, что не досталось мне, и всем, что мною отдано войне… …Но   если   вдруг   такой   наступит  день тишайший снег и сумерек мерцанье, и станет жечь, нагнав меня везде, блаженное одно воспоминанье, и я не справлюсь с ним, и, постучав, приду в мой дом и встану на пороге, спрошу… ну, там спрошу: «Который час?» или воды, как на войне в дороге,—

то вы приход не осуждайте мой,

ответьте мне доверьем и участьем:

ведь я пришла сюда к себе домой,

и помню все, и верю в наше счастье…

1946

«О, не оглядывайтесь

назад…»

О, не оглядывайтесь назад, на этот лед,             на эту тьму; там жадно ждет вас                   чей-то взгляд, не сможете вы не ответить ему. Вот я оглянулась сегодня… Вдруг вижу: глядит на меня изо льда живыми глазами живой мой друг, единственный мой — навсегда, навсегда. А я и не знала, что это так. Я думала, что дышу иным. Но, казнь моя, радость моя, мечта, жива я только под взглядом твоим! Я только ему еще верна, я только этим еще права: для всех живущих — его жена, для нас с тобою — твоя вдова.