1933

СЕМЬЯ

И. Гринбергу

Недосыпали. В семь часов кормленье. Ребенок розовый и мокрый просыпался, и шло ночное чмоканье, сопенье, и теплым миром пахли одеяльца. Топорщилась и тлела на постели беззубая улыбка. А пока стучал январь. Светало еле-еле. Недолго оставалось до гудка. Рассвет, рыжее утреннего чая, антенн худую рощу озарял. Мы расходились,                даже не прощаясь, шли на работу, проще говоря… А вечером, как поезд, мчался чайник, на всех парах              кипел среди зимы. Друг заходил, желанный и случайный, его тащили — маленькую мыть. Друг — весельчак,                  испытанный работник, в душе закоренелый холостяк — завидовал пеленкам и заботам и уверял, что это не пустяк. Потом маршруты вместе составляли (уже весна прорезывалась с силой), и вдруг,         стремглав, окачивали дали, крик поезда сквозь город доносило. И все, чем жил               любимый не на шутку большой Союз, и все, что на земле случалося на протяженье суток,— переживалось наново в семье. Так дочь росла,                и так версталась повесть, копилась песенка про дальние края, и так жила,            сработана на совесть, в ту зиму комсомольская семья.

1933

Ребенок

Ю.Г.

1 Среди друзей зеленых насаждений я самый первый,                самый верный друг. Листвы, детей и городов рожденья смыкаются в непобедимый круг. Привозят сад, снимают с полутонки, несут в руках дубы и тополя; насквозь прозрачный, отрочески тонкий, стоит он, угловато шевелясь. Стоит, привязан к палкам невысоким, еще без тени тополь каждый, дуб, и стройный дом, составленный из окон, возносится в приземистом саду. Тебе, сырой и нежный как рассада, родившийся в закладочные дни, тебе,      ровеснику мужающего сада, его расцвет,             и зелень,                      и зенит… 2 Так родился ребенок. Няня его берет умелыми руками, пошлепывая, держит вверх ногами, потом в сияющей купает ванне. И шелковистый, свернутый что кокон, с лиловым номером на кожице спины, он важно спит. А ветка возле окон царапается, полная весны. И город весь за окнами толпится — Нева, заливы, корабельный дым. Он хвастает, заранее гордится невиданным работником своим. И ветка бьется в заспанную залу… Ты слышишь,            спящий                  шелковистый сын? Дымят, шумят приветственные залпы восторженных черемух и рябин. Тебя приветствует рожок автомобиля, и на знаменах колосистый герб, и маленькая радуга,                    над пылью трясущаяся в водяной дуге… 3 Свободная от мысли, от привычек, в простой корзине, пахнущей теплом, ворочается,            радуется,                     кличет трехдневная беспомощная плоть. Еще и воздух груб                  для этих пальцев и до улыбки первой —                     как до звезд, но родничок стучит под одеяльцем и мозг упрямо двигается в рост… Ты будешь петь, расти и торопиться, в очаг вприпрыжку бегать поутру. Ты прочитаешь первую страницу, когда у нас построят Ангару!

1933

Порука

У нас еще с три короба разлуки, ночных перронов,                 дальних поездов. Но, как друзья, берут нас на поруки    Республика, работа и любовь. У нас еще — не перемерить — горя… И все-таки не пропадет любой: ручаются,          с тоской и горем споря,    Республика, работа и любовь. Прекрасна жизнь,                 и мир ничуть не страшен, и если надо только — вновь и вновь мы отдадим всю молодость —                           за нашу Республику, работу и любовь.

1933

Майя

Как маленькие дети умирают… Чистейшие, веселые глаза им влажной ваткой сразу прикрывают. . . Четыре дня — бессонница и жалость. Четыре дня Республика сражалась за девочку в удушье и жару, вливала кровь свою и камфару… Я с кладбища зеленого иду, оглядываясь часто и упорно на маленькую красную звезду над грядкою сырого дерна… Но я — живу и буду жить, работать, еще упрямей буду я и злей, чтобы скорей свести с природой счеты за боль, и смерть, и горе на земле.