1940

2 Я не видала высоких крыш, черных от черных дождей. Но знаю        по смертной тоске своей, как ты умирал, Париж. Железный лязг и немая тишь, и день похож на тюрьму. Я знаю, как ты сдавался, Париж, по бессилию моему. Тоску не избудешь,                  не заговоришь, но все верней и верней я знаю по ненависти своей, как ты восстанешь, Париж!

1940

3 Быть может, близко сроки эти: не рев сирен, не посвист бомб, а  т и ш и н у  услышат дети в бомбоубежище глухом. И ночью, тихо, вереницей из-под развалин выходя, они сперва подставят лица под струи щедрого дождя. И, точно в первый день творенья, горячим будет дождь ночной, и восклубятся испаренья над взрытою корой земной. И будет ветер, ветер, ветер, как дух, носиться над водой… …Все перебиты. Только дети спаслись под выжженной землей. Они совсем не помнят года, не знают — кто они и где. Они, как птицы, ждут восхода и, греясь, плещутся в воде. А ночь тиха, тепло и сыро, поток несет гряду костей… Вот так настанет детство мира и царство мудрое детей.

1940

4 Будет страшный миг — будет тишина. Шепот, а не крик: «Кончилась война…» Темно-красных рек ропот в тишине. И ряды калек в розовой волне…

1940

5 Его найдут           в долине плодородной, где бурных трав                прекрасно естество, и удивятся силе благородной и многослойной ржавчине его. Его осмотрят             с трепетным вниманьем, поищут след — и не найдут                          следа, потом по смутным песням                        и преданьям определят:           он создан для труда. И вот отмоют             ржавчины узоры, бессмертной крови сгустки                          на броне, прицепят плуги,               заведут моторы и двинут по цветущей целине. И древний танк,               забыв о нашей ночи, победным ревом               сотрясая твердь, потащит плуги,              точно скот рабочий, по тем полям, где нес                      огонь и смерть.

1940

6 Мечи острим и готовим латы затем, чтоб миру предстала Ты необоримой, разящей,                    крылатой, в сиянье Возмездия и Мечты. К тебе взывают сестры и жены, толпа обезумевших матерей, и дети,       бродя в городах сожженных, взывают к тебе:                — Скорей, скорей!— Они обугленные ручонки тянут к тебе во тьме, в ночи… Во имя       счастливейшего ребенка латы готовим, острим мечи. Все шире ползут                кровавые пятна, в железном прахе земля,                       в пыли… Так будь же готова                   на подвиг ратный освобожденье всея земли!

1940

«Не знаю, не знаю,

живу — и не знаю…»

Не знаю, не знаю, живу — и не знаю, когда же успею, когда запою в средине лазурную, черную с края заветную, лучшую песню мою. Такую желанную всеми, такую еще неизвестную спела бы я, чтоб люди на землю упали, тоскуя, а встали с земли — хорошея, смеясь. О чем она будет? Не знаю, не знаю, а знает об этом июньский прибой, да чаек бездомных отважная стая, да сердце, которое только с тобой.

Март 1941

«Я так боюсь,

что всех,

кого люблю…»

Я так боюсь, что всех, кого люблю,     утрачу вновь… Я так теперь лелею и коплю     людей любовь. И если кто смеется — не боюсь:     настанут дни, когда тревогу вещую мою     поймут они.

Май 1941

НАЧАЛО

«Мы предчувствовали

полыханье…»

Мы предчувствовали полыханье этого трагического дня. Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье. Родина! Возьми их у меня! Я и в этот день не позабыла горьких лет гонения и зла, но в слепящей вспышке поняла: это не со мной — с Тобою было, это Ты мужалась и ждала. Нет, я ничего не позабыла! Но была б мертва, осуждена — встала бы на зов Твой из могилы, все б мы встали, а не я одна. Я люблю Тебя любовью новой, горькой, всепрощающей, живой, Родина моя в венце терновом, с темной радугой над головой. Он настал, наш час,                    и  что  он  значит — только нам с Тобою знать дано. Я люблю Тебя — я   не   могу   иначе, я и Ты — по-прежнему — одно.