– Неужели я действительно такой неотразимый?

– Дурашка! Я же сказала, что тебя обману. И как ты только работаешь в такой серьёзной организации? Ты же веришь женщинам, как девственник. Никто меня в детстве не насиловал, это я придумала прямо сейчас, а ты поверил.

– Как не поверить, если ты так убедительно преподнесла!

– Я всего лишь немного польстила твоему самолюбию, поэтому ты охотно в мои бредни поверил. Если хочешь знать, девственность я потеряла на первом курсе института. Надеюсь, подробности не нужны?

– Избави бог, – фыркнул Кантемир.

– Не сердись! Это был лишь маленький тест.

– Ты со мной играешь, как кошка с мышкой. Рядом с тобой я почему-то чувствую себя беззащитным.

– Кто-то говорил, что он мужественный человек. Не помнишь, кто? Милый, беззащитным ты себя чувствуешь потому, что не знаешь, когда и с какой стороны я нанесу следующий укол твоему самолюбию. Всё просто! Если бы мы с тобой общались дольше, ты бы изучил мои приёмы, хотя я и стараюсь не действовать по шаблону.

– Я согласен.

– Согласен на что? Изучать меня?

– Согласен общаться с тобой подольше.

После этих слов она искренне рассмеялась, и он остался у неё до утра.

Однако долгого общения не получилось, так как через месяц после той памятной ночи из длительной заграничной командировки к психоаналитику вернулся муж, о существовании которого влюблённый подполковник и не подозревал.

– Как ты могла так со мной поступить? – возмущался «офицер для сугубо интимных поручений».

– Как именно? – с невинным видом уточнял психоаналитик. – Разве тебе со мной было плохо?

– Ты должна была сказать мне, что ты замужняя дама!

– Зачем? Чтобы у тебя развился комплекс вины? Или от осознания того, что ты обладаешь чужой женой, у тебя эрекция улучшается?Они расстались, так и не поняв друг друга. Кантемир считал, что женщина просто использовала его, она же в свою очередь расценила его поведение, как каприз взрослого ребёнка, у которого отняли любимую игрушку.

Этот поздний осенний вечер как раз относился к тому редкому депрессивному периоду, который Каледин так ненавидел. В состояние жесточайшей депрессии Каледин впал сразу после смерти Маши Поливановой, виновным в которой он считал в первую очередь себя. В тот памятный вечер 5 октября Кантемир приехал к ней, чтобы отвезти в Шереметьево и вместе с ней отсмотреть записи камеры наружного слежения.

– Если убийца действительно в этот день был в аэропорту, то Манечка его опознает, – рассуждал он. – Дальше останется только установить рейс, на котором он вылетел, побеседовать со стюардессами и определить место, на котором он летел в Питер. Потом по списку пассажиров установить его фамилию, имя и отчество, паспортные данные и «пробить» это всё по базе данных. Даже если паспорт окажется на вымышленное имя или вообще поддельным, остаётся вероятность установить, кто из сотрудников паспортно-визовой службы его изготовил и кому потом продал.

Однако ничего этого не получилось. Манечка была мертва и ниточка оборвалась. Поквартирный опрос соседей, проведённый сотрудниками уголовного розыска, ничего не дал. К Манечке в гости ходило много народу – как мужчин, так и женщин, поэтому соседи привыкли к наплыву визитёров и после нескольких бурных объяснений с гражданкой Поливановой вообще перестали смотреть в её сторону и подмечать, кто на этот раз ночует у молодой и привлекательной соседки.

Как назло, рекомендации психоаналитика на этот раз не срабатывали, и Кантемир поминутно возвращался в тот злополучный вечер, когда обнаружил сидевшую возле зеркала мёртвую Манечку. В том, что Маню убили, Кантемир не сомневался – шесть тронутых увяданием кроваво-красных роз говорили об этом более чем красноречиво. Теперь поимка таинственного убийцы была не просто распоряжением вышестоящего начальства, теперь это стало его личным делом – делом чести.

– Мне бросили вызов и я принял его, – цедил сквозь зубы Каледин, расхаживая по полутёмной комнате из угла в угол. Он специально не зажигал верхний свет: сочившаяся в окна чернильная темнота осенней ночи успокаивала его и давала возможность сосредоточиться на главном.

– Моя ошибка в том, что я выбрал пассивный метод расследования. – продолжал рассуждать вслух подполковник. – Я, как сказочный герой Иванушка-дурачок, покорно шёл за клубочком, в надежде, что всё само собой образуется и преступник, наделав глупых ошибок, сам выведет следствие на себя! Святая наивность! Я действовал по шаблону, и не учёл, что преступник – не просто наёмный убийца. Он псих, даже маньяк, живущий в своём придуманном мире, и подтверждение этому -увядший букет из шести роз. Обыкновенный уголовник даже из куража не позволил бы себе такой выходки.

Итак, вероятней всего, он псих! Псих, но не дурак! Люди с психическими отклонениями бывают дьявольски хитры и изобретательны, но действует он не сам по себе. Чья-то опытная рука направляет его. Кто-то по одному ему известным признакам выбирает очередную жертву и даёт команду «фас»! Вырисовывается классическая схема «Заказчик-Исполнитель-Жертва». Жертвы налицо, и число их, к сожалению, множится. Мотив убийства, заказчик и исполнитель неизвестны. Однако если быть точным, то последняя жертва, Манечка Поливанова, по всем признакам выпадает из общего ряда. Поливанова образованностью не блистала, да и в Свеколкино её Премьер не приглашал, однако её убили. А почему, собственно, я связал её смерть со смертью троих учёных? Только потому, что она явилась невольным свидетелем убийства Шлифенбаха? Да, она видела предполагаемого убийцу профессора, но было ещё что-то? О чём-то я позабыл. Вспомнил. Портрет! Маня нарисовала мне портрет человека, который был рядом со Шлифенбахом в момент его смерти, но этот же человек, по утверждению Поливановой, летал в Петербург, как раз в то самое время, когда там произошло убийство профессора Серебрякова. Нет, это не то! Об убийстве в Питере я не забывал. Маня говорила, что смерть кружит возле её дома. Помниться разговор этот был в машине, мы тогда ехали в грузинский ресторанчик. В тот момент я принял её слова за блажь и даже рассмеялся, но Поливанова говорила серьёзно. Более того, она была напугана. Смерть бродит возле дома. Что она хотела этим сказать? Возможно, за несколько дней до 1-го сентября – дня смерти Шлифенбаха – она видела убийцу, который выбирал место для нападения или готовил пути отхода. А может…

Мысль в его голове ещё не оформилась до конца, а он уже звонил дежурному по городу.– Это подполковник Каледин, – представился он дежурному. – Мне необходимо знать, были ли случаи насильственной смерти в июле-августе в районе Замоскворечья. Какой адрес? Адрес неважен, дайте полную информацию, а я на месте разберусь, что к чему. Спасибо.

Ему перезвонили через час. За этот час депрессия незримой струйкой, словно похмелье после русской бани, испарилась из измученного тела, и Кантемир физически ощутил прилив сил и потребность к активным действиям. Душа, словно хорошо натасканная гончая, взяла след и неудержимо рвалась с поводка. Чутьё не подвело «офицера для особо ответственных поручений» – в соседнем доме, как раз напротив дома, где жила Поливанова, в августе произошло убийство молодой женщины. Тридцатилетняя Зинаида Парфёнова была задушена в собственной постели за день до смерти Шлифенбаха, то есть 31-го августа. Убийство, как часто бывает в России, осталось нераскрытым.

На следующее утро Каледин не стал привередничать, а, оформив по всем правилам запрос, лично отвёз его прокурору в Замоскворечье.

– Я не буду забирать у Вас дело, – сухо пояснил Кантемир, выкладывая на зелёное сукно прокурорского стола заполненный бланк запроса. – Мне достаточно пару часов, чтобы изучить материалы на месте.

– Да нет проблем, – улыбнулся моложавый прокурор с импозантной внешностью и кому-то позвонил по телефону.

В распоряжение Каледина предоставили пустующий кабинет уехавшего в отпуск следователя, куда через пять минут принесли пухлый том уголовного дела, возбуждённого 31 августа по части 1 статью 105, то есть по факту убийства 31 августа гражданки Парфёновой Зинаиды Петровны.