С этими словами Старик протянул Герману лист бумаги с отпечатанным на принтере текстом.

– Здесь адрес и фамилия женщины, а также данные на питерского алкоголика. Его местонахождение установите сами. Только не тяните!

– Как говорил великий вождь: «Промедление смерти подобно»! – продолжал ёрничать Герман, которому этот разговор очень не нравился.

– Вот именно, – сухо заметил Старик. – Вашей смерти!

– Прекратите меня запугивать! – не выдержал Герман. – Если бы я боялся умереть, то, наверное, пошёл бы в официанты или зубные техники. Я вообще не понимаю, почему Вы мне тут брюзжите на ухо. Свидетели – моя проблема. И к тому же я не вижу смысла убирать женщину, ведь она уже дала информацию и её смерть ничего не изменит.

– Я бы Вам, молодой человек, советовал не хамить и прислушиваться к моим советам, хотя бы потому, что я старше Вас, и значит, опытней. Маразм ещё не коснулся меня, поэтому я продолжаю утверждать, что женщина как свидетель очень нежелательна. В случае Вашего задержания она сможет опознать Вас как человека, который в момент смерти профессора Шлифенбаха находился с ним в непосредственном контакте. Кроме того, мне известны показания свидетеля из Ленинграда.

– Из Питера, – машинально поправил Старика Герман.– Это для Вас, молокососов, Питер, а для меня он был и остаётся Ленинградом. И не надо меня перебивать! – окрысился Старик. – Так вот, этот свидетель даёт показания, что лично видел, как Вы лишили жизни профессора Серебрякова, и в дополнение к сказанному довольно точно описывает ваши приметы. То, что он Вас при повторном контакте сможет опознать – не вызывает сомнений.

Когда Герман выбрался из салона автомобиля на свежий воздух, он вспомнил, что за флюиды примешивались в салоне к запаху дорогой и хорошо выделанной кожи. Это был запах тлена. «Так пахнет в склепе», – подумал Герман, и, зябко передёрнув плечами, шагнул в фиолетовые сумерки.

Глава 2

г. Санкт-Петербург. Зима 18** года.

Из дневниковых записей г-на Саратозина

Свои студенческие годы я вспоминаю с особой нежностью, потому как годы, проведённые в стенах академии, были для меня самыми лучшими. Учёба всецело захватила меня, и каждое утро я с удовольствием торопился на лекции, а после занятий в библиотеку, где частенько просиживал до самого её закрытия. Я даже забывал пообедать, не говоря о студенческих пирушках и других развлечениях, на которые у меня не хватало времени и коими так богата жизнь молодого студиоза. С товарищами по курсу у меня сложились добрые отношения, хотя я знал, что многие из них подсмеиваются надо мной за приверженность к наукам и привычку проводить вечера в библиотечной тишине, а не в весёлых студенческих компаниях за штофом доброго вина.

Наиболее близко я сошёлся со студентом нашего курса Василием Стрельченко, который в Петербург приехал из Малороссии, и поначалу стеснялся украинского выговора и провинциального воспитания. Добродушный Василий обладал фигурой борца-тяжелоатлета и силой молотобойца.

– Вам бы, Стрельченко, в самый раз ветеринаром быть, а Вы в хирурги подались, – в шутку говорили профессора, глядя, как Василий на практических занятиях в анатомическом театре без малейшего содрогания одним движением перекладывает с ледника на каталку трупы.

– Ежели я дома со скотиной управлялся, то неужели с человеком не справлюсь! – добродушно гудел в ответ Стрельченко, глядя на свои большие и крепкие ладони.

– Позвольте полюбопытствовать, – хитро улыбались преподаватели, – а как именно Вы управлялись со скотиной?

– Так в этом, господа, ничего хитрого нет, – не замечая подвоха, отвечал Василий. – Бычка-то я с одного удара в лоб наземь валил, а уж о мелкой живности и говорить нечего.

После такого ответа в анатомическом театре не давился от смеха, пожалуй, разве покойник.Так вот, в самый рождественский сочельник Стрельченко перехватил меня в коридоре, и, смущаясь, предложил провести рождество у его двоюродного дяди. Оказывается, у хитреца в Петербурге имелись богатые родственники, о которых Стрельченко до сей поры помалкивал. Мне не хотелось встречать рождество в одиночестве, и я с благодарностью принял его предложение.

Следующим вечером мы с Василием наняли извозчика и поехали на Васильевский остров, где у его дяди, Николая Апполинарьевича Кучинского, имелся целый дом. Пока мы тряслись в промёрзшей кибитке, Стрельченко успел поведать, что давным-давно прадед Николая Апполинарьевича, мелкий шляхтич Збигнев Кучинский, ушёл из-под изнеженной руки польского короля под жёсткую десницу российского императора Петра I. Поступив на службу в русскую армию, шляхтич Кучинский, не в обиду будь сказано другим наёмным офицерам, проявил отвагу и на поле брани, кровью засвидетельствовал верность новой родине. В отставку Кучинский вышел в чине полковника и поселился в своём имении под Тверью, где не стал почивать на заслуженных в военных компаниях лаврах, а со всей страстью принялся заниматься коневодством. Лошади в жизни Кучинского были на первом месте; на втором месте, как ни странно, женщины. Красавец-полковник за время службы не удосужился обзавестись семьёй, и, будучи в отставке, продолжал вести почти походный образ жизни. Был он по-армейски непритязателен, поэтому ел то, что готовил повар, спал на деревянной скамье, застеленной привезённым после Турецкой военной компании персидским ковром, пил горилку домашнего приготовления, и в свободное от занятий с лошадьми время любил пострелять из пистолета по воронам. Однажды осенью задумал Кучинский прикупить на ярмарке жеребца ахалтекинской породы. Сказано – сделано! Не откладывая дела в долгий ящик, отставной полковник сел в тарантас, хлестнул кнутом застоявшегося жеребчика, и, поднимая клубы пыли, выехал из имения.

Путь на ярмарку был не близким, поэтому на ночь заехал он к своему соседу, помещику Коровину, земли которого граничили с имением Кучинского. В имении его встретила супруга Коровина, которая почему-то была в траурных одеждах. Оказалось, Степан Коровин месяц тому назад неудачно упал с лошади, отчего долго болел и кашлял кровью.

– А три дня тому назад мой дражайший супруг отдал богу душу, – слезливо произнесла молодая вдова и картинно прикоснулась кружевным платочком к уголкам своих васильковых глаз. – С тех пор всё хозяйство легло на мои слабые плечи.

Збигнев выпил предложенную чарку водки, закусил тушёными в красном вине перепелами и испросил разрешение осмотреть хозяйство покойного соседа, у которого он в гостях ни разу не соизволил быть.

– А хозяйство, надо Вам сказать, было большое! – вдохновенно витийствовал Стрельченко. – Покойный Коровин был помещиком толковым: деньги в кубышку не прятал, а выписывал из-за границы разные сельскохозяйственные механизмы, живо интересовался передовыми методами земледелия, которые успешно применял на своих полях.

Была у Степана Коровьева маленькая страсть, на которую денег он не жалел, и которой времени посвящал больше, чем молодой супруге. Видимо, подражая графу Орлову, задумал он вывести новую породу лошадей, для чего поставил в стойла своей конюшни лошадей самых редких и самых дорогих пород, каких мог закупить. Кучинский долго стоял, поражённый размахом дела и красотой породистых скакунов.

Наутро Збигнев нежно распрощался с хозяйкой имения, галантно поцеловал ручку, сел в коляску и уехал, да только не на ярмарку, а к себе в имение.

Дома отставной полковник впал в глубокую задумчивость, чем привёл в трепет всю челядь.

– Уж не собирается ли барин продать нас, а сам уехать на войну? – тревожно шептались дворовые крестьяне.

– А что, бабы, война сейчас с турком, аль опять с хранцузом? – спрашивала жена кузнеца Степанида, опасаясь, что её молодого мужа забреют в солдаты.

– Да нет сейчас никакой войны! – пояснял конюх Иван, понюхавший в юности пороху под Полтавой и с тех пор ковылявший по жизни на деревянной ноге. – Замирились мы и с турками, и с немцами, а швед давно в наши пределы носу не кажет.