1960

Евгений Евтушенко.

Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

В магазине

Кто в платке, а кто в платочке, как на подвиг, как на труд, в магазин поодиночке молча женщины идут. О бидонов их бряцанье, звон бутылок и кастрюль! Пахнет луком, огурцами, пахнет соусом «Кабуль». Зябну, долго в кассу стоя, но покуда движусь к ней, от дыханья женщин стольких в магазине все теплей. Они тихо поджидают — боги добрые семьи, и в руках они сжимают деньги трудные свои. Это женщины России. Это наша честь и суд. И бетон они месили, и пахали, и косили… Все они переносили, все они перенесут. Все на свете им посильно,— столько силы им дано. Их обсчитывать постыдно. Их обвешивать грешно. И, в карман пельмени сунув, я смотрю, смущен и тих, на усталые от сумок руки праведные их.

1956

Евг. Евтушенко. Взмах руки. Стихи.

Москва: Молодая гвардия, 1962.

В церкви Кошуэты

Не умещаясь в жестких догмах, передо мной вознесена в неблагонравных, неудобных, святых и ангелах стена. Но понимаю,          пряча робость, я,  неразбуженный дикарь, не часть огромной церкви — роспись, а церковь — росписи деталь. Рука Ладо Гудиашвили изобразила на стене людей, которые грешили, а не витали в вышине. Он не хулитель, не насмешник, Он сам такой же теркой терт. Он то ли бог,          и то ли грешник, и то ли ангел,          то ли черт! И мы,    художники,              поэты, творцы подспудных перемен, как эту церковь Кошуэты, размалевали столько стен! Мы, лицедеи-богомазы, дурили головы господ. Мы ухитрялись брать заказы, а делать все наоборот. И как собой ни рисковали, как ни страдали от врагов, богов людьми мы рисовали И в людях        видели            богов!

1958

Примечания:

Роспись церкви Кошуэты начата была Ладо Гудиашвили по заказу духовенства; осталась незаконченной из-за протеста заказчиков, возмущенных его манерой изображения святых. Примеч. автора..

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Вагон

Стоял вагон, видавший виды, где шлаком выложен откос. До буферов травой обвитый, он до колена в насыпь врос. Он домом стал. В нем люди жили. Он долго был для них чужим. Потом привыкли. Печь сложили, чтоб в нем теплее было им. Потом — обойные разводы. Потом — герани на окне. Потом расставили комоды. Потом прикнопили к стене открытки с видами прибоев. Хотели сделать все, чтоб он в геранях их и в их обоях не вспоминал, что он — вагон. Но память к нам неумолима, и он не мог заснуть, когда в огнях, свистках и клочьях дыма летели      мимо         поезда. Дыханье их его касалось. Совсем был рядом их маршрут. Они гудели, и казалось — они с собой его берут. Но сколько он не тратил силы — колес не мог поднять своих. Его земля за них схватила, и лебеда вцепилась в них. А были дни, когда сквозь чащи, сквозь ветер, песни и огни и он летел навстречу счастью, шатая голосом плетни. Теперь не ринуться куда-то. Теперь он с места не сойдет. И неподвижность — как расплата за молодой его полет.

1952

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Вальс на палубе

Спят на борту грузовики, спят     краны. На палубе танцуют вальс бахилы,     кеды. Все на Камчатку едут здесь — в край     крайний. Никто не спросит: «Вы куда?» — лишь:     «Кем вы?» Вот пожилой мерзлотовед. Вот     парни — торговый флот — танцуют лихо: есть     опыт! На их рубашках Сингапур, пляж,     пальмы, а въелись в кожу рук металл, соль,     копоть. От музыки и от воды плеск,     звоны. Танцуют музыка и ночь друг     с другом. И тихо кружится корабль, мы,     звезды, и кружится весь океан круг     за кругом. Туманен вальс, туманна ночь, путь     дымчат. С зубным врачом танцует кок     Вася. И Надя с Мартой из буфета чуть     дышат — и очень хочется, как всем, им   вальса. Я тоже, тоже человек, и мне     надо, что надо всем. Быть одному мне    мало. Но не сердитесь на меня вы,    Надя, и не сердитесь на меня вы,    Марта. Да, я стою, но я танцую! Я   в роли довольно странной, правда, я в ней     часто. И на плече моем руки нет    вроде, и на плече моем рука есть     чья-то. Ты далеко, но разве это так    важно? Девчата смотрят — улыбнусь им   бегло. Стою — и все-таки иду под плеск       вальса. С тобой иду! И каждый вальс твой,     Белла! С тобой я мало танцевал, и лишь     выпив, и получалось-то у нас — так    слабо. Но лишь тебя на этот вальс я  выбрал. Как горько танцевать с тобой! Как   сладко! Курилы за бортом плывут,.. В их складках снег    вечный. А там, в Москве,— зеленый парк, пруд,    лодка. С тобой катается мой друг, друг    верный. Он грустно и красиво врет, врет     ловко. Он заикается умело. Он   молит. Он так богато врет тебе и так     бедно! И ты не знаешь, что вдали, там,   в море, с тобой танцую я сейчас вальс,     Белла.