1963

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Пролог (Я разный…)

Я разный —       я натруженный и праздный. Я целе-      и нецелесообразный. Я весь несовместимый,                 неудобный, застенчивый и наглый,                злой и добрый. Я так люблю,           чтоб все перемежалось! И столько всякого во мне перемешалось от запада      и до востока, от зависти      и до восторга! Я знаю — вы мне скажете:           «Где цельность?» О, в этом всем огромная есть ценность! Я вам необходим. Я доверху завален, как сеном молодым машина грузовая. Лечу сквозь голоса, сквозь ветки, свет и щебет, и —   бабочки        в глаза, и —    сено      прет         сквозь щели! Да здравствуют движение и жаркость, и жадность,      торжествующая жадность! Границы мне мешают…                Мне неловко не знать Буэнос-Айреса,                Нью-Йорка. Хочу шататься, сколько надо, Лондоном, со всеми говорить —           пускай на ломаном. Мальчишкой,           на автобусе повисшим, Хочу проехать утренним Парижем! Хочу искусства разного,                     как я! Пусть мне искусство не дает житья и обступает пусть со всех сторон… Да я и так искусством осажден. Я в самом разном сам собой увиден. Мне близки      и Есенин,           и Уитмен, и Мусоргским охваченная сцена, и девственные линии Гогена. Мне нравится          и на коньках кататься, и, черкая пером,           не спать ночей. Мне нравится      в лицо врагу смеяться и женщину нести через ручей. Вгрызаюсь в книги           и дрова таскаю, грущу,      чего-то смутного ищу, и алыми морозными кусками арбуза августовского хрущу. Пою и пью,      не думая о смерти, раскинув руки,           падаю в траву, и если я умру           на белом свете, то я умру от счастья,                что живу.

1955

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Проснуться было, как присниться…

Проснуться было, как присниться, присниться самому себе под вспыхивающие зарницы в поскрипывающей избе. Припомнить — время за грибами, тебя поднять, растереби, твои глаза открыть губами и вновь увидеть в них себя. Для объяснений слов подсобных совсем не надо было нам, когда делили мы подсолнух, его ломая пополам. И сложных не было вопросов, когда вбегали внутрь зари в праматерь — воду, где у плесов щекочут ноги пескари. А страх чего-то безотчетно нас леденил по временам. Уже вокруг ходило что-то, уже примеривалось к нам. Но как ресницами — в ресницы, и с наготою — нагота, себе самим опять присниться и не проснуться никогда?

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Процессия с мадонной

Людовико Коррао

В городишке тихом Таормина стройно шла процессия с мадонной. Дым от свеч всходил и таял мирно, невесомый, словно тайна мига. Впереди шли девочки — все в белом, и держали свечи крепко-крепко. Шли они с восторгом оробелым, полные собой и миром целым. И глядели девочки на свечи, и в неверном пламени дрожащем видели загадочные встречи, слышали заманчивые речи. Девочкам надеяться пристало. Время обмануться не настало, но как будто их судьба, за ними позади шли женщины устало. Позади шли женщины — все в черном, и держали свечи тоже крепко. Шли тяжелым шагом удрученным, полные обманом уличенным. И глядели женщины на свечи и в неверном пламени дрожащем видели детей худые плечи, слышали мужей тупые речи. Шли все вместе, улицы минуя, матерью мадонну именуя, и несли мадонну на носилках, будто бы стоячую больную. И мадонна, видимо, болела равно и за девочек и женщин, но мадонна, видимо, велела, чтобы был такой порядок вечен. Я смотрел, идя с мадонной рядом, ни светло, ни горестно на свечи, а каким-то двуединым взглядом, полным и надеждою, и ядом. Так вот и живу — необрученным и уже навеки обреченным где-то между девочками в белом и седыми женщинами в черном.