1969

Евгений Евтушенко.

Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

Патриаршие пруды

Туманны Патриаршие пруды. Мир их теней загадочен и ломок, и голубые отраженья лодок видны на темной зелени воды. Белеют лица в сквере по углам. Сопя, ползет машина поливная, смывая пыль с асфальта и давая возможность отражения огням. Скользит велосипед мой в полумгле. Уж скоро два, а мне еще не спится, и прилипают листья к мокрым спицам, и холодеют руки на руле. Вот этот дом, который так знаком! Мне смотрят в душу пристально и долго на белом полукружье номер дома и лампочка под синим козырьком. Я спрыгиваю тихо у ворот. Здесь женщина живет — теперь уж с мужем и дочкою, но что-то ее мучит и что-то спать ей ночью не дает. И видится ей то же, что и мне: вечерний лес, больших теней смещенье, и ландышей неверное свеченье, взошедших из расщелины на пне, и дальнее страдание гармошек, и смех, и платье в беленький горошек, вновь смех и все другое, из чего у нас не получилось ничего… Она ко мне приходит иногда: «Я мимо шла. Я только на минуту», — но мне в глаза не смотрит почему-то от странного какого-то стыда. И исчезают вновь ее следы… Вот эта повесть, ясная не очень. Она туманна, как осенней ночью туманны Патриаршие пруды.

1957

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Пахнет засолами…

В. Бокову

Пахнет засолами, пахнет молоком. Ягоды засохлые в сене молодом. Я лежу,     чего-то жду каждою кровинкой, в темном небе            звезду шевелю травинкой. Все забыл,      все забыл, будто напахался, — с кем дружил,         кого любил, над кем надсмехался. В небе звездно и черно. Ночь хорошая. Я не знаю ничего, ничегошеньки. Баловали меня, а я —       как небалованный, целовали меня, а я —      как нецелованный.

1956

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Певица

Маленький занавес поднят. В зале движенье и шум. Ты выступаешь сегодня в кинотеатре «Форум». Выглядишь раненой птицей, в перышках пули тая. Стать вестибюльной певицей — это Победа твоя? Здесь фронтовые песни слушают невсерьез. Самое страшное, если даже не будет слез. Хочешь растрогать? Не пробуй… Здесь кинопублика вся с пивом жует бутерброды, ждет, чтоб сеанс начался. Публика не понимает что ты поешь, почему, и заодно принимает музыку и ветчину. А на экране фраки, сытых красоток страна, будто победа — враки, или не наша она. Эти трофейные фильмы свергшиеся, как с небес, так же смотрели умильно дяденьки из СС. Нас не освободили. Преподнесли урок. В этой войне победили ноги Марики Рокк.

1951

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Письмо в Париж

Когда мы в Россию вернемся?

Г. Адамович Нас не спасает крест одиночеств. Дух несвободы непобедим. Георгий Викторович Адамович, а вы свободны,             когда один? Мы, двое русских,              о чем попало болтали с вами             в кафе «Куполь», но в петербуржце               вдруг проступала боль крепостная,               такая боль… И, может, в этом             свобода наша, что мы в неволе,             как ни грусти, и нас не минет              любая чаша, пусть чаша с ядом                 в руке Руси. Георгий Викторович Адамович, мы уродились в такой стране, где тягу к бегству не остановишь, но приползаем —              хотя б во сне. С ней не расстаться,                 не развязаться. Будь она проклята,                 по ней тоска вцепилась, будто репей рязанский, в сукно парижского пиджака. Нас раскидало,            как в море льдины, расколошматило,              но не разбив. Культура русская               всегда едина и лишь испытывается                  на разрыв. Хоть скройся в Мекку,              хоть прыгни в Лету, в кишках — Россия.              Не выдрать!                       Шиш! Невозвращенства в Россию нету. Из сердца собственного не сбежишь.