Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Качался старый дом…

Качался старый дом, в хорал слагая скрипы, и нас, как отпевал, отскрипывал хорал. Он чуял, дом-скрипун, что медленно и скрытно в нем умирала ты, и я в нем умирал. «Постойте умирать!»— звучало в ржанье с луга, в протяжном вое псов и сосенной волшбе, но умирали мы навеки друг для друга, а это все равно что умирать вообще. А как хотелось жить! По соснам дятел чокал, и бегал еж ручной в усадебных грибах, и ночь плыла, как пес, косматый, мокрый, черный, кувшинкою речной держа звезду в зубах. Дышала мгла в окно малиною сырою, а за моей спиной — все видела спина!— с платоновскою Фро, как с найденной сестрою, измученная мной, любимая спала. Я думал о тупом несовершенстве браков, о подлости всех нас – предателей, врунов: ведь я тебя любил, как сорок тысяч братьев, и я тебя губил, как столько же врагов. Да, стала ты другой. Твой злой прищур нещаден, насмешки над людьми горьки и солоны. Но кто же, как не мы, любимых превращает в таких, каких любить уже не в силах мы? Какая же цена ораторскому жару, когда, расшвырян вдрызг по сценам и клише, хотел я счастье дать всему земному шару, а дать его не смог — одной живой душе?! Да, умирали мы, но что-то мне мешало уверовать в твое, в мое небытие. Любовь еще была. Любовь еще дышала на зеркальце в руках у слабых уст ее. Качался старый дом, скрипел среди крапивы и выдержку свою нам предлагал взаймы. В нем умирали мы, но были еще живы. Еще любили мы, и, значит, были мы. Когда-нибудь потом (не дай мне бог, не дай мне!), когда я разлюблю, когда и впрямь умру, то будет плоть моя, ехидничая втайне, «Ты жив!» мне по ночам нашептывать в жару. Но в суете страстей, печально поздний умник, внезапно я пойму, что голос плоти лжив, и так себе скажу: «Я разлюбил. Я умер. Когда-то я любил. Когда-то я был жив».

1966

Евгений Евтушенко.

Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.

Киоск звукозаписи

Памяти В. Высоцкого

Бок о бок с шашлычной,                     шипящей так сочно, киоск звукозаписи                  около Сочи. И голос знакомый                 с хрипинкой несется, и наглая надпись:                  «В продаже — Высоцкий». Володя,       ах, как тебя вдруг полюбили Со стереомагами                автомобили! Толкнут        прошашлыченным пальцем кассету, И пой,       даже если тебя уже нету. Торгаш тебя ставит                   в игрушечке-«Ладе» Со шлюхой,           измазанной в шоколаде, и цедит,         чтоб не задремать за рулем: «А ну-ка Высоцкого мы крутанем!» Володя,        как страшно                   меж адом и раем крутиться для тех,                  кого мы презираем! Но, к нашему счастью,                    магнитофоны Не выкрадут           наши предсмертные стоны. Ты пел для студентов Москвы                           и Нью-Йорка, Для части планеты,                 чье имя — «галерка». И ты к приискателям                   на вертолете Спускался и пел у костров на болоте. Ты был полу-Гамлет и полу-Челкаш. Тебя торгаши не отнимут.                         Ты наш… Тебя хоронили, как будто ты гений. Кто — гений эпохи. Кто — гений мгновений. Ты — бедный наш гений семидесятых И бедными гениями небогатых. Для нас Окуджава                 был Чехов с гитарой. Ты — Зощенко песни                  с есенинкой ярой, И в песнях твоих,                  раздирающих душу, Есть что-то           от сиплого хрипа Хлопуши! …Киоск звукозаписи                    около пляжа. Жизнь кончилась.              И началась распродажа.

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое.

Москва, Изд-во АО «ХГС» 1995.

Кладбище китов

В. Наумову

На кладбище китов               на снеговом погосте стоят взамен крестов               их собственные кости. Они не по зубам —               все зубы мягковаты. Они не по супам —                 кастрюли мелковаты. Их вьюга, тужась, гнет,               но держатся — порядок!— вколоченные в лед,               как дуги черных радуг. Горбатый эскимос,               тоскующий по стопке, как будто бы вопрос,                в них заключен, как в скобки. Кто резво щелкнул там?                  Ваш фотопыл умерьте! Дадим покой китам                хотя бы после смерти. А жили те киты,             людей не обижая, от детской простоты                 фонтаны обожая. И солнца красный шар                  плясал на струях белых… «Киты по борту! Жарь!                   Давай, ребята, бей их!» Спастись куда-нибудь?                 Но ты — пространства шире. А под воду нырнуть —               воды не хватит в мире. Ты думаешь, ты бог?                Рисковая нескромность. Гарпун получишь в бок                 расплатой за огромность. Огромность всем велит                  охотиться за нею. Тот дурень, кто велик.                   Кто мельче — тот умнее. Плотва, как вермишель.                   Среди ее безличья дразнящая мишень — беспомощность величья! Бинокли на борту               в руках дрожат, нацелясь, и с гарпуном в боку                Толстой бежит от «цейсов». Величью мель страшна.                  На камни брошен гонкой, обломки гарпуна выхаркивает Горький. Кровав китовый сан.                  Величье убивает, и Маяковский сам                  гарпун в себя вбивает. Китеныш, а не кит,                  но словно кит оцеплен, гарпунным тросом взвит, качается Есенин. Почти не простонав,                  по крови, как по следу, уходит Пастернак               с обрывком троса в Лету. Хемингуэй молчит,               но над могилой грозно гарпун в траве торчит,                    проросший ввысь из гроба. И, скрытый за толпой,                  кровавым занят делом даласский китобой               с оптическим прицелом. …Идет большой загон,                    а после смерти — ласка. Честнее твой закон,                  жестокая Аляска. На кладбище китов                у ледяных торосов нет ханжеских цветов —                   есть такт у эскимосов. Эх, эскимос-горбун,—                  у белых свой обычай: сперва всадив гарпун,                  поплакать над добычей. Скорбят смиренней дев,                сосут в слезах пилюли убийцы, креп надев,                в почетном карауле. И промысловики,             которым здесь не место, несут китам венки               от Главгарпунотреста. Но скручены цветы                стальным гарпунным тросом Довольно доброты!                Пустите к эскимосам!