Но на Колыму попадали разные люди, и не только невинные…

Около остановленной на перерыв золотопромывочной драги, над которой развевалось переходящее Красное знамя, на траве, рядом с другими рабочими, сидел старичок в латаном ватнике, ещё крепенький, свеженький, с весёленькой бородавкой на кончике носа. Старичок аккуратно разрезал юкагирским ножом с обшитой мехом ручкой долговязый парниковый огурец, но не тёмный, с полированными боками, а нежно-зелёный, с явно не совхозными пупырышками. Старичок взял щепотку соли из спичечного коробка с портретом Гагарина, посолил обе половинки огурца и не спеша стал потирать одну о другую, чтобы соль не хрустела на зубах, а всосалась в бледные влажные семечки. Затем старичок достал из холщовой сумки с надписью «Гагра» бутылку с отвинчивающейся пробкой, где, несмотря на этикетку югославского вермута, в явно не промышленной жидкости плавали дольки чеснока, веточки укропа, листики петрушки, красный колпачок перца, и налил рассудительной струёй в фарфоровую белую кружку, не предложив никому.

— Удались у тебя огурцы, Остапыч… — со вздохом сказал один из рабочих, однако глядя с завистью не на огурец, а на бутылку, нырнувшую снова в субтропики.

— А шо ж им не удаться! — осклабился старичок, индивидуально крякая и хрумкая огурцом так, что одно из семечек взлетело и присело на бородавку. — Стёкла у меня в парничке двойные… Паровое отопление найкращее — на солярке… Удобреньицами не брезгую… Огирок, вин, як чоловик, заботу кохае…

— Знаем, как ты, Остапыч, людей кохал — на немецкой душегубке в Днепропетровске, — угрюмо пробурчал обделённый самогоном рабочий.

— Кто старое помянет — тому глаз вон, — ласковенько ответил старичок и обратился ко мне, как бы прося поддержки. — Я свои двадцать рокив отбыл и давно уже, можно сказать, полностью радяньский рабочий класс. Так шо воны мене той душегубкой попрекают? Хиба ж я туды людей запихивал — я ж тильки дверь у той душегубки захлопывал…

— К сожалению, наш лучший бригадир, — мрачно шепнул мне начальник карьера. — В прошлом году его бригада по всем показателям вперёд вышла. Красное знамя надо было вручать. А как его вручать — в полицайские руки? Наконец нашли выход — премировали его путевкой в Гагру, а знамя заместителю вручили… Такой коленкор…

Предатель молодогвардейцев — нет,         не Стахович,                             не Стахевич — теперь живёт среди индейцев и безнаказанно стареет. Владелец грязненького бара под вывеской:                         «У самовара», он существует худо-бедно, и все зовут его                           «Дон Педро». Он крестик носит католический. Его семейство                          увеличивается, и в баре ползают внучата — бесштанненькие индейчата. Жуёт,             как принято здесь,                                              бетель[10], он,      местных пьяниц благодетель, но, услыхав язык родимый, он вздрогнул,                        вечно подсудимый. Он руки вытер о штаны, смахнул с дрожащих глаз                                            блестинку и мне суёт мою пластинку «Хотят ли русские войны?». «Не надо ставить…» —                                           «Я не буду!.. Как вы нашли меня,                                    иуду? Что вам подать?                                Несу, несу… Хотите правду —                               только всю?» Из Краснодара дал он драпа в Венесуэлу                       через Мюнхен, и мне             про ужасы гестапо рассказывает он под мухой. «Вот вы почти на пьедестале, а вас             хоть una vez[11] пытали? Вам          заводную ручку                                      в sulo[12] втыкали,                чтобы кровь хлестнула? Вам в пах                  плескали купороса? По пальцам били doloroso[13]? Я выдавал                      сначала мёртвых, но мне сказали:                           «Без увёрток!» Мою сестру                       со мною рядом они насиловали стадом. Электропровод ткнули в ухо. Лишь правым слышу.                                      В левом — глухо. Всех предал я,                           дойдя до точки, не разом,                   а поодиночке. Что мог я                    в этой мясорубке? Я —         traidor[14] Олега,                                       Любки. Ошибся в имени Фадеев… Но я не из шпиков-злодеев. Я поперёк искромсан,                                          вдоль. Не я их выдал —                                   моя боль…» Он мне показывает палец, где вырван был при пытке                                                   ноготь, и просит он,                      беззубо скалясь, его фамилии не трогать. «Вдруг живы мать моя,                                             отец?! Пусть думают, что я —                                           мертвец. За что им эта verguenza[15]?» — и наливает ром с тоской предатель молодогвардейцев своей трясущейся рукой…

В бытность мою пионером неподалёку от метро «Кировские ворота», в ещё не снесённой тогда библиотеке имени Тургенева, шла читательская конференция школьников Дзержинского района по новому варианту романа «Молодая гвардия».

Присутствовал автор — молодо-седой, истощённо красивый. Переделка романа, очевидно, далась ему нелегко, и он с заметным напряжением вслушивался в каждое слово, ввинчивая кончики пальцев в белоснежные виски, как будто его скульптурную голову дальневосточного комиссара мучила непрерывная головная боль.

вернуться

10

Вид жевательного табака.

вернуться

11

один раз (исп).

вернуться

12

зад (исп).

вернуться

13

doloroso — больно (исп).

вернуться

14

предатель (исп).

вернуться

15

позор (исп).