2.2.4. Постоянное стремление Хлебникова вмещать данное в иное, вело его к представлению о том, что мир интегрирован в книге. Хлебниковская парадигма мотивов мир-книга была исчерпывающим образом описана в статье А. А. Хансен-Лёве[463], откуда мы заимствуем приводимые ниже примеры.

По Хлебникову, природные элементы располагаются на страницах мировой книги:

Эту единую книгу Скоро ты, скоро прочтешь! В этих страницах прыгает кит И орел, огибая страницу угла, Садится на волны морские, груди морей, Чтоб отдохнуть на постели орлана, — (II, 3,69)

а наше восприятие реалий подобно чтению сообщений:

И я забыл прочесть письмо зари; (I, 2, 238) А ветер — доставит записку. На поиск! На поиск! Пропавшего солнца; (I, 1, 285) Толстый священник сидел впереди, Глаза золотые навыкате, И книгу погоды читал. (II, 3, 141)

Мир развертывается во времени, записываясь в книгу; космос размещается на книжной полке:

Как грустен этот мир. Время бежит — перо писарей <…> Ах, если б снять с небесной полки Созвездий книгу, Где все уж сочтено. (II, 3, 263)

Мир-в-книге — сам себе автор, писатель и его творение в одно и то же время:

Почерком сосен Была написана книга песка, Книга морского певца. (II, 3, 357–358) У рыбы есть тоже Байрон или Гете И скучные споры о Магомете! (III, 5, 46). О Достоевский — мо бегущей тучи! О Пушкиноты млеющего полдня! Ночь смотрится, как Тютчев, Замерное безмерным полня. (I, 2, 89)

Последнее четверостишие представляет для нас особенный интерес, поскольку в нем Хлебников четче, чем где-либо еще, сформулировал свою общую логико-смысловую программу: потустороннее («замерное») бесконечно («безмерно»), не оставляя никакого места посюстороннему.

2.3.1. Последовательность «из жизни — смерть» развертывается Северяниным с тем, чтобы так или иначе опустошить импликат, ее конечный пункт:

Меня положат в гроб фарфоровый, На ткань снежинок Яблоновых, И похоронят (…как Суворова…) Меня, новейшего из новых <…> Всем будет весело и солнечно, Осветит лица милосердье… И светозарно, ореолочно Согреет всех мое бессмертье![464]

В другом стихотворении («И рыжик, и ландыш, и слива») Северянин распространяет мысль об аннулируемости смерти на все сущее:

Все в мире приходит к гробам <…> Мы все, будет время, погибнем <…> Но помни: Бессмертное — живо! Стремись к величавой мечте![465]

2.3.2. В разительном контрасте с Северяниным Пастернак интерпретирует смену жизни смертью так, что рисует конец лирического субъекта уже наступившим, уже испытанным до прихода действительного конца. Авторефлексируя, лирический субъект Пастернака покидает сферу жизни:

Я в мысль глухую о себе Ложусь, как в гипсовую маску. (2, 189)

Порождение текста означает гибель его автора:

О, знал бы я, что так бывает, Когда пускался на дебют, Что строчки с кровью — убивают, Нахлынут горлом и убьют! (1,366)

Стихотворный текст описывает агонию лирического «я» (ср. цитировавшееся выше стихотворение «В больнице»), представляет собой прощание поэта с жизнью («Август») или призывание им скорейшей гибели:

Рослый стрелок, осторожный охотник, Призрак с ружьем на разливе души! <…> Целься, все кончено! Бей меня влет. (1, 212)

Нужно, однако, учитывать, что мотив жизни берется Пастернаком и вне связи со смертью (например, в сборнике «Сестра моя — жизнь») и в этом своем качестве требует специального разбора, который мы здесь не будем производить.

2.3.3. Психо-логика, свойственная Маяковскому, понуждала его видеть в смерти одно из интегративных слагаемых жизни. Смерть неотменяема (в этом Маяковский расходится с Северяниным), но вместе с тем она не ведет к тому, что мертвое выкидывается из жизненного хозяйства. Мертвый поэт подобен в последних стихах Маяковского («Во весь голос») «римскому водопроводу», уцелевшему до «наших дней». В поэме «Человек» самоубийца может вернуться в мир живых, стать его частью. К тому же и мир мертвых, куда поначалу попадает покончивший с собой лирический субъект, ничем не отличается от среды, где обитают живые:

Здесь, на небесной тверди слушать музыку Верди? (259)

Жизнь завершаема, но это — не полный ее конец. В стихотворении «Чудовищные похороны» Смех, как это ни парадоксально, еще участвует в самопогребении:

Смотрите: в лысине — тот — это большой, носатый плачет армянский анекдот. Еще не забылось, как выкривил рот он, а за ним ободранная, куцая, визжа, бежала острота. Куда — если умер &lt;Смех. — И.С.&gt; — уткнуться ей? (98)[466]

2.3.4. Как мы уже могли наблюдать на примере сценки Хлебникова «Мирсконца», жизнь у него выводится из смерти (детство героя здесь следует за старостью)[467]. Функция поэта, с хлебниковской точки зрения, — вкладывать живое в того, кто уже умер:

вернуться

463

A. A. Hansen-Löve, Die Entfaltung des «Welt-Text»-Paradigmas in der Poesie V. Chlebnikovs. — In: Velimir Chlebnikov. A Stockholm Symposium. (Stockholm Studies in Russian Literature, 20), Stockholm 1985, 27–87. Ср. также: А. М. Панченко, И. П. Смирнов, Метафорические архетипы в русской средневековой словесности и в поэзии начала XX века, 46–48; Н. Baran, Chlebnikov’s «Vesennego Korana»: An Analysis. — Russian Literature, 1981, 9, 3 ff.

вернуться

464

Игорь Северянин, Громокипящий кубок, 175.

вернуться

465

Игорь Северянин, Златолира. Поэзы, Москва 1916, 85–86.

вернуться

466

Ср. о смерти-бессмертии у Маяковского: Krystyna Pomorska, Majakovskij and the Myth of Immortality in the Russian Avant-garde. — In: The Slavic Literatures and Modernism…, 49 ff.

вернуться

467

Ср. об этом тексте: Barbara Lönnqvist. Xlebnikov’s Plays and the Folk-Theater Tradition. — In: Velimir Chlebnikov. A Stockholm Symposium, 103 ff.