* * * День сияет — румяный и белый. Посмеявшись над маленьким горем, Мать сказала: — Еще раз так сделай, Побольней непослушного вспорем. — У меня на щеках еще слезы, На коленях стоять еще надо, Но не страшно мне гневной угрозы, И душа моя солнышку рада. И на розги гляжу я без страха: Обломавшись, они замолчали, И на мне уже снова рубаха, И рыданья мои отзвучали. <12 апреля 1891> * * * Шутить порой мы начинаем, Когда кому-то не смешно. Шутливый смысл тогда влагаем В слова, известные давно. Утратив прежние значенья, Слова причудливо звучат. Ору я в грозный час сеченья, Ну, значит, я — аристократ. Как будто бы на самом деле Значенья разные смешав, Наделав ссадин-граф на теле, Мать вспоминает телеграф. Недавно рассердил я маму, Потом я на полу лежал И с громким криком телеграмму Довольно долго принимал. Мать назвала меня обломом: — Вишь, обломала веник весь. — Сестра дразнила насекомым, Значений составляя смесь. И грозный смысл был приурочен К простым словам, — сказала мать: — Простеган славно и прострочен, Как одеяло на кровать. 12 мая 1891 * * * Каждый месяц подвожу я Счет на всю казну мою. Если все сошлось, — ликуя, Счет я маме подаю. Хоть в Казенную Палату Подавай, так точен счет. Но за каждую растрату, Хоть в копейку, мать сечет. — Знаешь сам, что есть прорехи, Надо то и то купить, Получай же на орехи, И умней старайся быть. Помни: каждая копейка Целый рубль побережет. — Сотрясается скамейка, На которой мать сечет. Не соскочишь, коль привязан, Никуда не убежишь. После, розгами наказан, На коленях постоишь. Ах, не пряник и <не> бублик За растраты мать дает, — За копеечку, за рублик Больно розгами сечет. 9 июля 1891 * * * Вальс, кадриль, мазурка, полька, Это — танцы для балов. Танцевал бы их, да только Им учиться бестолков. А гопак, трепак, присядка — Деревенский это пляс. Недоступная ухватка, Горожане, в них для вас. Я иную пляску знаю. Может быть, нехороша, Но частенько исполняю Этой пляски антраша. Для нее костюм не сложен, Научиться просто ей: Догола раздет, разложен, Под мелодию ветвей Да под собственное пенье Этой арии простой, Что из оперы «Сеченье» И с припевами «ай! ой!» Высоко взметают пятки И танцуют трепака Прытче вальса и присядки, Даже прытче гопака. Не однажды на неделе Проплясавши так, поймешь, Что в здоровом только теле И здоровый дух найдешь. Это — тело укрепляет, Изгоняет всяк порок, И грехи уничтожает, И притом в короткий срок. <5 октября 1891> * * * КАК ЕСТЬ ДОМАШНЯЯ СКОТИНА…      Как есть домашняя скотина,      Так есть домашние слова.      Семейной жизни вся картина      Бывает в них совсем ясна.      Пересказать сперва придется      Те прозвища да имена,      Которым слушатель смеется,      Хоть шутка вовсе не смешна.      Слова особые мы ищем,      И смысл их нам давно знаком.      Хожу порой я босичищем,      Хожу порою босиком,      И босоты моей ступени      Приметой разнятся одной:      Я босичищ, открыв колени;      Закрыв колени, я босой.      Я называюсь необулом,      Когда босой хожу с утра.      Обутый вышел, так разулом,      Вернувшись, зваться мне пора.      В штанах коротких — щеголяю,      А вовсе без штанов — франчу.      То имя «щеголь» получаю.      То имя «франта» получу.      Когда все тело на свободе      И, как Адам, я обнажен,      Так, значит, я по первой моде,      Или по-райски, наряжен.      И для телесных наказаний,      Смотря по степени вины,      Немало прозвищ и названий      Для различения даны.      О их значении не спорят,      В них каждый разочтен удар.      Секут, стегают, хлещут, порют,      Дерут, — сильнейшая из кар.      Мы различаем розги, лозы,      И лозаны, и розгачи,      И розгачищи, — с ними грозы      На теле слишком горячи.      Заря — еще немного боли,      А зарево — уже больней,      А до пожара допороли      Или додрали, — что страшней!      И требует сноровка наша,      Чтоб слово било прямо в цель:      Лапша, березовая каша,      А послабее — вермишель.      Обязан я сивеем быть голым      Всегда, когда меня секут.      За это прозвищем веселым —      Голик — тогда меня зовут.      Мать говорит, начав расправу:      Задам же баню я сынку!      Лежи, пройдуся-ка на славу      Я голиком по голику! —      Когда я на полу разложен,      Домашний требует язык,      Который в кличках осторожен,      Чтоб я был «драный половик».      Я называюсь «душегрейка»,      Коль на коленях мать сечет,      А если подо мной скамейка,      То коврик я иль переплет.      Когда от боли я ногами      Мечусь и вьюся, словно вьюн,      И называюсь именами —      Иль голопляс, или плясун.      Пощечины зовутся плюшки,      А если горячи — блинки,      И называются ватрушки      По телу голому шлепки.      Я на коленях, так для шуток      Домашних стал я полотер.      Так много разных прибауток      Пришлось узнать, — язык остер.      Но босотой или сеченьем      Домашних слов не исчерпать.      Хочу другим стихотвореньем     Словца другие передать. 13 июля 1892