С радостным восклицанием сели на скамейки, за стол хозяйка и гостьи. Гудочник взял в руки гудок свой, настроил его, стал посредине комнаты, обратился лицом к слушательницам и тихо проговорил:

"Повесть о дивном чуде, бывшем в Цареграде во дни царя греческого Валента".

Он сделал несколько переборов на гудке своем, опустил глаза вниз, перестал играть и сказал:

       Не насытишь души своей мудростию,        Не спасешь от кручины и горести —        Такова, человек! судьба твоя!        А воля Божия не изменится,        Не пойдет волна супротив воды,        Не зацветет дерево засохлое,        Не взойдет солнце середи ночи,        Не являться месяцу в полуденье.        Послушайте повесть, люди добрые!

Гудочник поклонился низко и особенным речитативом начал напевать, подыгрывая на гудке:

       В славном было городе Царьграде,        Жил-был там большой боярин,        Хоробёр смолоду, а мудр под старость,        Седина его мудростью убелилась,        Золота, серебра было у него без сметы,        У царя был он в чести, в почете,        Первым сидел он в Царской Думе.        Высоки были его красные хоромы.        Могучи были его добрые кони.

"А все суета!" — молвил Гудочник и продолжал:

       Но утеха его под старость,        Дороже ему серебра и злата.        Дороже каменьев самоцветных.        Дочь была у него — родимое чадо,        От супружества честна, многолетня,        Красавица первая в Царьграде,        Бровь соколиная, ходит, будто пава,        Бела, как снег русский, а щеки румяны,        Будто красное Христовское яичко…

В это мгновение показалась в двери седая голова старика, боярского управителя. Хозяйка поспешно встала со своего места и заботливо начала спрашивать его: "Что тебе надобно, Онисифор? Чего ты ищешь?"

Старик вошел в комнату, помолился образам, низко поклонился на все стороны и чинно проговорил: "Боярыня, государыня! приказал мне известить тебя боярин, что возвратился он домой и изволит обретаться у себя".

Хозяйка и гостьи вздрогнули невольно. Управитель продолжал: "И велел молвить, что желал бы прийти к тебе в терем, со своими боярскими гостями, если только не помешает он веселью твоих гостей".

— Дорогие мои подруги, конечно, будут рады честным гостям, — сказала хозяйка, обращаясь к гостям своим.

"В твоей воле, дорогая наша подруга", — заговорили гостьи.

Хозяйка подошла к управителю и вполголоса спросила: "Весел ли боярин?" — "Как ясное солнышко весел и радостен: он получил великие почести от Великого князя", — тихо отвечал управитель. Боярыня махнула рукою; управитель пошел, по данному знаку — Бог знает для чего — служанки убрали все чарки и чашки, оставя на столе только закуски; гостьи поправили свои уборы, скромно сели рядком, каждая сложила руки, опустили глаза, веселая непринужденность их исчезла. Хозяйка стала середи терема, как будто для встречи гостей.

— Мать моя, боярыня! велишь ли мне выйти, или позволишь остаться и повеселить гостей? — спросил смиренно Гудочник. Мы забыли сказать, что рабыни боярские все скрылись тогда в другую комнату и кормилица боярыни ушла с ними, но, отворив немного дверь, она ждала: не прикажут ли ей чего? — Боярыня казалась в недоумении. — "Меня ведь знает боярин твой, государыня", — примолвил Гудочник, взял гудок свой, вышел в переднюю комнату и остался там.

Вскоре на лестнице послышались веселые голоса и смех боярина Старкова и гостей. Лишь только боярин отворил двери, как раздался звучный голос Гудочника: "Се жених грядет в полунощи!" — "А, старик! ты здесь — вот спасибо!" — сказал боярин. Он и гости его были уже гораздо навеселе. — "Постой же, мы позовем тебя", — прибавил боярин.

Он вошел в терем, за ним шли почетные бояре великокняжеские: Юрья Патрикеевич, Ощера, князь Тарусский, князь Мещерский и другие, всего более десяти человек.

"Здравия и душевного спасения!" — воскликнули пришедшие. Хозяйка и гостьи низко поклонились им. "Княгиня Авдотья Васильевна — матушка Ненила Ивановна — Юрья Патрикеевич — Иван Федорович", — раздалось с разных сторон.

— Что же? Ведь скоро и прощеный день, начало поста, — сказал боярин Старков, — а там Светлый праздник; скоро придется прощаться, а тогда христосоваться, теперь же можно просто поцеловаться — дело масленичное! — Он утер бороду и начал целоваться с гостьями, по порядку; за ним пошли другие бояре.

— Эх! мало! — воскликнул Старков, поцеловавшись с последнею. — Кого бы еще поцеловать?

"Кубок с добрым вином, — отвечал Ощера. — Какой ты недогадливый!"

— Ах! и в самом деле! И боярыни выкушают с нами!

"Нет, нет! Мы не употребляем ничего хмельного!" — заговорили все они.

— Да ведь в вине хмелю нет!

"Нет, нет! Ах! нет! Не станем!"

— Ин, хоть грушевки, что-ли, хозяйка добрая! А, нам винца либо медку. Да, попочтевай, что тут у тебя, вареное, пряженое…

Гости расселись по лавкам, хозяйка ушла в другую комнату и вскоре явилась с подносом, на котором были чарки по числу гостий и кубки по числу гостей. Начался шумный разговор между мужчинами.

— Ну, где же ты, старик, ступай-ка сюда! — вскричал наконец боярин Старков.

Гудочник явился с гудком своим и с низкими поклонами. "Поздравляю тебя с великокняжескими милостями, боярин", — сказал он.

— Ха, ха, ха! разве уж об этом толкуют в Москве? Да как это народ узнал?

"Княжеская милость, словно орел, по поднебесью летает, и не диво, что все видят и знают ее. Народ знает даже и то, что ты остаешься в Москве главным начальником, а князь Юрья Патрикеевич идет с победоносным воинством разгромить врага великокняжеского".

— А что ты думаешь: разве хуже другого разгромлю? — вскричал Юрья, — да, вот как! — Он осушил разом стакан свой, поставил его на стол и взялся за хворосты.

"Исполать тебе молодцу!" — вскричали другие.

— Однако ж, боярин, — сказал Юрья, — пировать, пировать, да не запироваться — ведь нам в эту ночь много дела.

"Как, батюшка, князь, — молвил Гудочник, — в ночь? Да ведь Бог создал ночь на покой человеку?"

— У кого есть такие дела, как у нас, — отвечал Юрья, — тому все равно, ночь ли, день ли. Завтра утром в поход…

"И сокрушатся враги твои!"

— На здоровье! — вскричали все,

"Да выкушайте, боярыни, княгини, с нами. Эх! родимые! С такими молодцами, да не выкушать!"

— Нет, боярин! отродясь во рту у нас капельки хмельного не бывало, — сказала одна. — "Да и пора со двора", — прибавила другая. Все встали, начали прощаться и целоваться с хозяйкою, тихо, важно, со щеки на щеку и в губы. Бояре выгадали себе по поцелую и весело отправились в большие покои хозяина, оставя хозяйку в тереме. Гудочник успел уже пропеть боярам несколько песен; и особенно угодил следующей песнею:

       Не от грома, не от молнии, не от вихоря        Застонала мать-сыра земля, леса приклонилися,        А от великой дружины великокняжеской,        Да от топота борзых коней.        Что в поле засверкало, зазарилося?        Засверкало, зазарилось        Оружье богатырское.        Не ясен сокол во поле выпархивает,        Не младой орел пошел по поднебесью,        А выезжал воевода Юрья Патрикеевич,        А и конь под ним, будто лютый зверь,        По три сажени конь его перескакивал.        А остается в Москве советный муж,        Что опора Думы мудрыя, Думы княжеской,        Свет боярин Филофей Пересветович.