От тех, кто брался "затопить печь" или "вымести сор", она принимала помощь как дело, само собою разумеющееся, без особых изъявлений благодарности. Людей, менее понимающих, менее проницательных, иногда это задевало. Ольга Елисеевна Колбасина-Чернова и Александра Захаровна Туржанская как раз понимали всё, но Мария Сергеевна Булгакова почему-то под старость решила "обидеться" на Марину Ивановну. Во всяком случае в конце 60-х годов в письме к Ариадне Эфрон она сочла возможным написать, что Цветаева третировала своих друзей. Ответ дочери поэта был классически-благородным. Цветаева, писала она, "будучи человеком исключительно глубокой, высокой, интенсивной и постоянно обновляющейся духовной, внутренней жизни, быстро доходила до потолка отношений, выше которого собеседнику не прыгнуть… Ей быстро наскучивала наша обыденность, мы были ей не по росту… Цветаева всегда нуждалась в помощи; как человек громадного, единственного таланта, она была на нее вправе; но где же те люди, которые всегда, ежедневно, готовы помогать в самом трудном, в самом неприметном, в самом скучном? "Друзья" выдыхались один за другим; в лучшем случае они любили (по мере своего интеллекта) — стихи: но не творца этих стихов. Творец знал себе цену, был угловат характером, требователен, иногда и высокомерен. Высокомерны миллионеры, высокомерны и нищие. Миллионер духа и нищая в жизни, мама была высокомерна вдвойне. Кто бы мыл полы и стирал белье этому высокомерию?.."

* * *

Но вернемся к поэме "Крысолов", в первых главах которой Цветаева обрушивается на всех "устроенных", "упорядоченных", окутанных благополучным бытом, убивающим человеческую единственность, превращающим всякую неповторимую жизнь в одинаковое для всех бытование — смерть заживо. Таковы в ее поэме обитатели Гаммельна. Вот варианты одной строфы из первой главы:

Полстолетия (пятьдесят Лет) на одной постели, Как на одном на погосте спят…           — — И девятьсот на погосте спят…           — — Ну а потом на погосте спят: "Вместе, жена, потели, Вместе истлели… ей-ей, Только не дуло бы из щелей!"           — — …на одной постели Спят, а потом на погосте спят Вместе же — вечность. (Все ли Счастливы?) — Славно, жена, ей-ей! Только не дуло бы из щелей!           — — Благонадежно проспавши, спят Вечно… Полстолетия (пятьдесят Лет) на одной постели Благополучно проспавши, в сад Божий…           — — В предвосхищенье погоста спят… Полстолетия (пятьдесят Лет) на одной перине, Как на одном на погосте спят… (Души Господь их принял.)           — — …на одной постели Благополучно, спроспавши, спят Дальше. "Вдвоем потели, Вместе истлели". — Не дождь бы в щель, Чем тебе не постель?           — — …И крышкой — хлоп, Брака двуспальный гроб.

Первая глава — "Город Гаммельн" — была написана вмиг: уже 19 марта завершена. И так же быстро вторая: "Сны" — с 4-го или 5-го по 22 апреля. "Упорядоченные", безгрешные гаммельнцы соответственно своему "положению" видят и сны — и ни на йоту в сторону: "муж видит во сне жену, жена мужа, сын — страницу тетради чистописания… служанка — добрых хозяев… Что может видеть добродетель во сне? Собственные добродетели".

Третьей главе ("Напасть") поэт посвящает май; заканчивает 28-го.

Поутру следующего дня сытые гаммельнцы проснулись. Их день — схема их жизни. Начало — базар (так и была названа в первой редакции эта глава). "Можно покупательниц изобразить в виде кухонной утвари" (черновая запись). И другая, рисующая жизнь этих неодушевленных фигур:

Ратуша — кирха — рынок. (Ну, а по-нашему значит так: Церковь — острог — кабак.)            — — Ратуша — Гаммельну — голова, Гаммельну — кирха — совесть, Рынок — желудок, верней — живот: Чем человек живет.

Калейдоскоп уродливых лиц, трескотня гнусных сплетен. Апофеоз жира и сытости, но не чрезмерной, а "так, чтобы в меру щедрот: Не много чтоб, и не мало". Иначе будет грех, а это для обитателей Гаммельна — табу…

И вдруг — шквал, напасть, тучи неведомо откуда появившихся крыс: "Крысиный горох", "крысиная рысь", "крысиная дробь"…

Злость сытости! Сплёв С на — крытых столов! Но — в том-то и гвоздь! — Есть — голода злость.

Вот они, "бродячие крысы" Гейне: алчные, пакостные, безжалостные, "целый мир грозятся стрескать", перевернуть на свой казарменный, тоже упорядоченный, но по-иному, лад:

"Ты им: Бог, они: черт!.. Ты им: три! они: пли!..", у них и свой язык (нетрудно догадаться, на что намекает поэт): "У нас: взлом, у них: Ком, У нас: чернь, у них: терн, Наркомчерт, наркомшиш, — Весь язык занозишь!"

И еще более прозрачный намек: эти полчища — "из краев каких-то русских…"

Но крысы не более отвратительны, чем гаммельнцы (бюргеры, обыватели, мещане). "Голодные" не отвратительнее "сытых", а "сытые" — "голодных".

…Два на миру у меня врага, Два близнеца — неразрывно-слитых: Голод голодных — и сытость сытых! ("Если душа родилась крылатой…", 1918 г.)

…А в тот час, когда всполошенный Гаммельн внимал постановлению ратуши: избавителю города от крыс отдать в жены задумчивую бургомистрову дочь, не желающую (по слухам) ни за кого идти замуж, — недаром, по замыслу, "дочка бургомистра — Душа", — в тот самый час в город входил… Крысолов. Вот как работала Цветаева над последним четверостишием этой главы:

В тот же час — походкой Будущего — с лицом из Будущего — совсем из Будущего — так входит Будущее В тот же час — как только Будущее Входит! — Бойся, старожил!.. В тот же час — так только Будущее Входит! —          строен, но не хил, В град означенный входил Человек в зеленом — с дудочкой. В тот же час, минуя будочника, — Стар, а не усторожил! — Явственно не старожил! В город медленно входил Человек в зеленом — с дудочкой.