* * * Был в середине замка небольшой, От прочих обособленный покой. Он вкруг себя сиянье излучал, Загадочностью душу обольщал. Фархад вошел, предчувствием влеком; Увидел солнце он под потолком, — Нет, это лучезарная была Самосветящаяся пиала!.. Не пиала, а зеркало чудес, — Всевидящее око, дар небес! Весь мир в многообразии своем, Все тайны тайн отображались в нем: События, дела и люди — все, И то, что было, и что будет, все. С поверхности был виден пуп земной. Внутри вращались сферы — до одной. Поверхность — словно сердце мудреца, А внутренность, как помыслы творца. Найдя такое чудо, стал Фархад Не только весел и не только рад, А воплощенным счастьем стал он сам, К зеркальным приобщившись чудесам… Оставив все на месте, он ушел, Обратно с дивной вестью он ушел. У родника он на коня вскочил, — Утешить войско и отца спешил. От груза горя всех избавил он, Свои войска опять возглавил он. Войска расположив у родника, С собой он взял вазира-старика — И в замок Искандара поутру Привел благополучно Мульк-Ару. Все для отца вручил вазиру он, Поднес ему и чашу мира он.[30] К стоянке лишь с вечернею зарей Пришел царевич вместе с Мульк-Арой… Когда фархадоликая луна, Сияющим спокойствием полна, Разбила талисман твердыни дня, И солнце-Искандар, главу склоня, Ушло во мрак, и легендарный Джем Незримо поднял чащу вслед за тем, — У родника живой воды вазир Устраивал опять богатый пир. Вино из чаши Джема пили там, До дна не пивших не любили там, Там пели о Джемшиде до утра, Об Искандаре, сидя до утра. * * * Эй, кравчий, пир мой нынешний укрась: Налей Джемшида чашу, не скупясь! Напьюсь — мне Искандаров талисман Откроет тайны всех времен и стран!

ГЛАВА XXV

ФАРХАД У СОКРАТА

Пещера Сократа. Тысячелетнее ожидание.

Предсказание судьбы Фархада.

Роковая любовь и бессмертная слава.

Свойства зеркала Искандара.

Когда Сократ зари свой светлый взор Уже направил на вершины гор И астролябией небесных сфер Осуществлял надмирный свой промер, — Фархад молитвы богу воссылал И буйного коня опять седлал. Не колебался, — верил свято он, Что путь найдет к горе Сократа он. Пошли за ним вазир и сам хакан, Но не гремел походный барабан: Войскам на месте быть велел Фархад, В охрану взял он лишь один отряд… Пустынную равнину перейдя, Цветущую долину перейдя, Остановились пред крутой горой: Земля — горсть праха перед той горой. В стекле небес лазурном — та гора, Вздымалась до Сатурна та гора. Она, как исполинский дромадер, Горбом касалась высочайших сфер. Вершина — вся зубчата, как пила… Нет, не пилой, — напильником была, Обтачивавшим светлый, костяной Шар, нами именуемый луной. Не сам напильник бегал взад-вперед, — Кость вкруг него свершала оборот. Но, впрочем, шар отделан не вполне: Изъяны в виде старца — на луне.[31] Не счесть ключей волшебных на горе, Не счесть и трав целебных на горе. Подножию горы — обмера нет, В подножии — числа пещерам нет, И так они черны, и так темны, — В них почернел бы даже шар луны. Внутри пещер немало гор и скал, Там водопадов грохот не смолкал, Текли там сотни озверелых рек, Вовек не прекращавших дикий бег. В пещерах гор пещерных не один Кровавый змей гнездился — исполин… Все о горе узнать хотел Фархад, И в чашу Джема поглядел Фархад. Он увидал все страны света в ней, — Воочию не видел бы ясней. Он на семь поясов их разделил И Грецию в одном определил. Затем в разведку взоры выслал он — И место той горы исчислил он. Вот перед ним вся в зеркале она, — Пещера за пещерой в ней видна. Он наяву не видел так пещер: Смотрело зеркало сквозь мрак пещер. И вот одна: приметы говорят, Что в ней живет великий грек — Сократ. Теперь Фархад нашел и тропку к ней. Все шли за ним, приблизясь робко к ней. Вошел царевич, зеркало неся: Пещера ярко озарилась вся. Препятствий было много на пути, — Казалось, им до цели не дойти. Вдруг — каменная лестница. По ней Они прошли с десяток ступеней И на просторный поднялись айван. Вновь переход кривой, как ятаган, И в самой глубине возник чертог… Как преступить святилища порог? Но голос из чертога прозвучал: Переступить порог он приглашал. Вошли не все, а лишь Фархад с отцом И с верным их вазиром-мудрецом, Как мысли входят в сердца светлый дом, Так, трепеща, вошли они втроем. Вступили в храм познания они — Ослепли от сияния они. То совершенный разум так сиял, То чистый дух, как зодиак, сиял. Свет исходил не только от лица, — Лучился дух сквозь тело мудреца. Кто, как гора, свой отряхнул подол От всех мирских сует, соблазнов, зол И, с места не сдвигаясь, как гора, Стал воплощеньем высшего добра, — Тот плоть свою в гранит горы зарыл, А дух в граните плоти он сокрыл. Но и сквозь камень плоти дух-рубин Лучился светом мировых глубин… Он в мире плотью светоносной был, Он отраженьем макрокосма был. Все было высокосогласным в нем, А сердце было морем ясным в нем, В котором сонм несметных звездных тел, Как жемчуг драгоценнейший, блестел! Лик — зеркало познанья божества, В очах — само сиянье божества. Где капля пота падала с чела, — Смотри, звезда сиять там начала. Лишь телом к месту он прикован был, А духом — странником веков он был. Любовь и кротость — существо его, А на челе познанья торжество. Перед таким величьем мудреца У всех пришедших замерли сердца, И дрожь благоговенья потрясла Упавшие к его ногам тела. вернуться

30

Поднес ему и чашу мира он. — Здесь: чаша мира — зеркало Искандара (см. прим. 28).

вернуться

31

Изъяны в виде старца — на луне. — Видимый невооруженным глазом лунный диск на Востоке считается похожим на лицо старика.