1906–1907

«Отдавшись снежной вьюге…»

Отдавшись снежной вьюге, Тону в твоих глазах; В холодном, звездном круге Мы стынем в белых снах. В крылатой колыбели Засни среди снегов; Пойми напев метели В строках моих стихов. Пойми всю силу зова Победных зимних дней, — Предайся вьюге снова, Истаяв сердцем в ней!

1906–1907

«Вот река полноводнее…»

Вот река полноводнее Тянет белые льды. Дышит лето господнее От холодной воды. Я с мятежными думами Да с душою хмельной Полон вешними шумами, Залит синей водой. И смотрю, торжествующий, В ледоходную даль…

Весна 1907

Ненужная весна

1 Отсеребрилась, отзвучала… И вот из-за домов, пьяна, В пустую комнату стучала Ненужно ранняя весна. Она сера и неумыта, Она развратна до конца, Как свиньи тычатся в корыто, Храпит у моего крыльца. И над неубранной постелью Склонилась, давит мне на грудь, И в сердце, смятое метелью, Бесстыдно хочет заглянуть. Ну, что же! Стисну зубы, встречу, И, выбрав хитрый, ясный миг, Ее заклятьем изувечу И вырву пожелтелый клык! Пускай трясет визгливым рылом: Зачем непрошеной вошла, Куда и солнце не входило, Где ночь метельная текла! 2 В глазах ненужный день так ярок, Но в сердце — неотлучно ночь. За красоту мою в подарок Старуха привела мне дочь. «Вот, проводи с ней дни и ночи: Смотри, она стройна, как та. Она исполнит всё, что хочешь: Она бесстыдна и проста». Смотрю. Мой взор — слепой и зоркий: «Она красива, дочь твоя. Вот, погоди до Красной Горки: Тогда с ней повенчаюсь я». 3 Зима прошла. Я болен. Я вновь в углу, средь книг. Он, кажется, доволен, Досужий мой двойник. Да мне-то нет досуга Болтать про всякий вздор. Мы поняли друг друга? Ну, двери на запор. Мне гости надоели. Скажите, что грущу. А впрочем, на неделе — Лишь одного впущу: Того, кто от занятий Утратил цвет лица, И умер от заклятий Волшебного кольца.

18 марта 1907

«В темной комнате ты обесчещена…»

В темной комнате ты обесчещена, Светлой улице ты предана, Ты идешь, красивая женщина,   Ты пьяна! Шлейф ползет за тобой и треплется, Как змея, умирая в пыли… Видишь ты: в нем жизнь еще теплится!   Запыли!

12 апреля 1907

«Ты пробуждалась утром рано…»

Ты пробуждалась утром рано И покидала милый дом. И долго, долго из тумана Копье мерцало за холмом. А я, чуть отрок, слушал толки Про силу дивную твою, И шевелил мечей осколки, Тобой разбросанных в бою. Довольно жить в разлуке прежней — Не выйдешь из дому с утра. Я всё влюбленней и мятежней Смотрю в глаза твои, сестра! Учи меня дневному бою — Уже не прежний отрок я, И миру тесному открою Полет свободного копья!

Апрель (?) 1907

«И мы подымем их на вилы…»

И мы подымем их на вилы, Мы а петлях раскачнем тела, Чтоб лопнули на шее жилы, Чтоб кровь проклятая текла.

3 (?) июня 1907

«Сырое лето. Я лежу…»

Сырое лето. Я лежу В постели — болен. Что-то подступает Горячее и жгучее в груди. А на усадьбе, в те́нях светлой ночи, Собаки с лаем носятся вкруг дома. И меж своих — я сам не свой. Меж кровных Бескровен — и не знаю чувств родства. И люди опостылели немногим Лишь меньше, чем убитый мной комар. И свечкою давно озарено То место в книжке, где профессор скучный, Как ноющий комар, — поет мне в уши, Что женщина у нас угнетена И потому сходна судьбой с рабочим. Постой-ка! Вот портрет: седой профессор — Прилизанный, умытый, тридцать пять Изданий книги выпустивший! Стой! Ты говоришь, что угнетен рабочий? Постой: весной я видел смельчака, Рабочего, который смело на́ смерть Пойдет, и с ним — друзья. И горны замолчат, И остановятся работы разом На фабриках. И жирный фабрикант Поклонится рабочим в ноги. Стой! Ты говоришь, что женщина — раба? Я знаю женщину. В ее душе Был сноп огня. В походке — ветер. В глазах — два моря скорби и страстей. И вся она была из легкой персти — Дрожащая и гибкая. Так вот, Профессор, четырех стихий союз Был в ней одной. Она могла убить — Могла и воскресить. А ну-ка, ты Убей, да воскреси потом! Не можешь? А женщина с рабочим могут.