Сестрорецкий курорт

В дюнах

Я не люблю пустого словаря Любовных слов и жалких выражений: «Ты мой», «Твоя», «Люблю», «Навеки твой». Я рабства не люблю. Свободным взором Красивой женщине смотрю в глаза И говорю: «Сегодня ночь. Но завтра — Сияющий и новый день. Приди. Бери меня, торжественная страсть. А завтра я уйду — и запою». Моя душа проста. Соленый ветер Морей и смольный дух сосны Ее питал. И в ней — всё те же знаки, Что на моем обветренном лице. И я прекрасен — нищей красотою Зыбучих дюн и северных морей. Так думал я, блуждая по границе Финляндии, вникая в темный говор Небритых и зеленоглазых финнов. Стояла тишина. И у платформы Готовый поезд разводил пары. И русская таможенная стража Лениво отдыхала на песчаном Обрыве, где кончалось полотно. Там открывалась новая страна — И русский бесприютный храм глядел В чужую, незнакомую страну. Так думал я. И вот она пришла И встала на откосе. Были рыжи Ее глаза от солнца и песка. И волосы, смолистые как сосны, В отливах синих падали на плечи. Пришла. Скрестила свой звериный взгляд С моим звериным взглядом. Засмеялась Высоким смехом. Бросила в меня Пучок травы и золотую горсть Песку. Потом — вскочила И, прыгая, помчалась под откос… Я гнал ее далёко. Исцарапал Лицо о хвои, окровавил руки И платье изорвал. Кричал и гнал Ее, как зверя, вновь кричал и звал, И страстный голос был как звуки рога. Она же оставляла легкий след В зыбучих дюнах, и пропала в соснах, Когда их заплела ночная синь. И я лежу, от бега задыхаясь, Один, в песке. В пылающих глазах Еще бежит она — и вся хохочет: Хохочут волосы, хохочут ноги, Хохочет платье, вздутое от бега… Лежу и думаю: «Сегодня ночь И завтра ночь. Я не уйду отсюда, Пока не затравлю ее, как зверя, И голосом, зовущим, как рога, Не прегражу ей путь. И не скажу: „Моя! Моя!“ — И пусть она мне крикнет: „Твоя! Твоя!“»

Дюны

Июнь-июль 1907

Стихотворения, не вошедшие в основное собрание (1904–1908)

Разные стихотворения

Неоконченная поэма

(Bad Nauheim. 1897–1903)

1 Я видел огненные знаки Чудес, рожденных на заре. Я вышел — пламенные маки Сложить на горном алтаре. Со мною утро в дымных ризах Кадило в голубую твердь, И на уступах, на карнизах Бездымно испарялась смерть. Дремали розовые башни, Курились росы в вышине. Какой-то призрак — сон вчерашний — Кривлялся в голубом окне. Еще мерцал вечерний хаос — Восторг, достигший торжества, — Но всё, что в пурпур облекалось, Шептало белые слова. И жизнь казалась смутной тайной… Что́ в утре раннем, полном сна, Я вскрыл, мудрец необычайный, Чья усмехнулась глубина? 2 Там, на горах, белели виллы, Алели розы в цепком сне. И тайна смутно нисходила Чертой, в горах неясной мне. О, как в горах был воздух кроток! Из парка бешено взывал И спорил с грохотом пролеток Веками стиснутый хорал. Там — к исцеляющим истокам Увечных кресла повлеклись, Там — в парке, на лугу широком, Захлопал мяч и lawn-tennis[3]; Там — нить железная гудела, И поезда вверху, внизу Вонзали пламенное тело В расплавленную бирюзу. И в двери, в окна пыльных зданий Врывался крик продавщика Гвоздик и лилий, роз и тканей, И cartes postales, и kodak'а.[4] 3 Я понял; шествие открыто, — Узор явлений стал знаком. Но было смутно, было слито, Терялось в небе голубом. Она сходила в час веселый На городскую суету. И тихо возгорались долы, Приемля горную мечту… И в диком треске, в зыбком гуле День уползал, как сонный змей… Там счастью в очи не взглянули Миллионы сумрачных людей. 4 Ее огнем, ее Вечерней Один дышал я на горе, А город грохотал безмерней На возрастающей заре. Я шел свободный, утоленный… А день в померкшей синеве Еще вздыхал, завороженный, И ро́сы прятались в траве. Они сверкнут заутра снова, И встанет Горная — средь роз, У склона дымно-голубого, В сияньи золотых волос…

8-12 мая 1904

«Полон визга веретен…»

Полон визга веретен Двор, открытый лунным блескам, Проплываю вдоль око́н С тихим плеском. Разметавшись, спит она В голубом чаду алькова. Ночь пьяна, рука сильна, Лодка быстрая готова. вернуться

3

Лаун-теннис (англ.). — Ред.

вернуться

4

Cartes postales (франц.) — почтовые открытки;

Kodak — марка фотографических аппаратов. — Ред.