Декабрь 1904

«Барка жизни встала…»

Барка жизни встала На большой мели. Громкий крик рабочих Слышен издали. Песни и тревога На пустой реке. Входит кто-то сильный В сером армяке. Руль дощатый сдвинул, Парус распустил И багор закинул, Грудью надавил. Тихо повернулась Красная корма, Побежали мимо Пестрые дома. Вот они далёко, Весело плывут. Только нас с собою, Верно, не возьмут!

Декабрь 1904

«Улица, улица……»

Улица, улица… Тени беззвучно спешащих Тело продать, И забвенье купить, И опять погрузиться В сонное озеро города — зимнего холода… Спите. Забудьте слова лучезарных. О, если б не было в окнах Светов мерцающих! Штор и пунцовых цветочков! Лиц, наклоненных над скудной работой! Всё тихо. Луна поднялась. И облачных перьев ряды Разбежались далёко.

Январь 1905

Повесть

Г. Чулкову

В окнах, занавешенных сетью мокрой пыли, Темный профиль женщины наклонился вниз. Серые прохожие усердно проносили Груз вечерних сплетен, усталых стертых лиц. Прямо перед окнами — светлый и упорный — Каждому прохожему бросал лучи фонарь. И в дождливой сети — не белой, не черной — Каждый скрывался — не молод и не стар. Были как виденья неживой столицы — Случайно, нечаянно вступающие в луч. Исчезали спины, возникали лица, Робкие, покорные унынью низких туч. И — нежданно резко — раздались проклятья, Будто рассекая полосу дождя: С головой открытой — кто-то в красном платье Поднимал на воздух малое дитя… Светлый и упорный, луч упал бессменный — И мгновенно женщина, ночных веселий дочь, Бешено ударилась головой о стену, С криком исступленья, уронив ребенка в ночь… И столпились серые виденья мокрой скуки. Кто-то громко ахал, качая головой. А она лежала на спине, раскинув руки, В грязно-красном платье, на кровавой мостовой. Но из глаз открытых — взор упорно-дерзкий Всё искал кого-то в верхних этажах… И нашел — и встретился в окне у занавески С взором темной женщины в узорных кружевах. Встретились и замерли в беззвучном вопле взоры, И мгновенье длилось… Улица ждала… Но через мгновенье наверху упали шторы, А внизу — в глазах открытых — сила умерла… Умерла — и вновь в дождливой сети тонкой Зычные, нестройные звучали голоса. Кто-то поднял на́ руки кричащего ребенка И, крестясь, украдкой утирал глаза… Но вверху сомнительно молчали стекла окон. Плотно-белый занавес пустел в сетях дождя. Кто-то гладил бережно ребенку мокрый локон. Уходил тихонько. И плакал, уходя.

Январь 1905

«Иду — и всё мимолетно…»

Иду — и всё мимолетно. Вечереет — и газ зажгли. Музыка ведет бесповоротно, Куда глядят глаза мои. Они глядят в по́дворотни, Где шарманщик вздыхал над тенью своей… Не встречу ли оборотня? Не увижу ли красной подруги моей? Смотрю и смотрю внимательно, Может быть, слишком упорно еще… И — внезапно — тенью гадательной — Вольная дева в огненном плаще!.. В огненном! Выйди за поворот: На глазах твоих повязка лежит еще… И она тебя кольцом неразлучным сожмет В змеином ло́говище.

9 марта 1905

Песенка («Она поет в печной трубе…»)

Она поет в печной трубе. Ее веселый голос тонок. Мгла опочила на тебе. За дверью плачет твой ребенок. Весна, весна! Как воздух пуст! Как вечер непомерно скуден! Вон — тощей вербы голый куст — Унылый призрак долгих буден. Вот вечер кутает окно Сплошными белыми тенями. Мое лицо освещено Твоими страшными глазами. Но не боюсь смотреть в упор, В душе — бездумность и беспечность! Там — вихрем разметен костер, Но искры улетели в вечность… Глаза горят, как две свечи, О чем она тоскует звонко? Поймем. Не то пронзят ребенка Безумных глаз твоих мечи.

9 апреля 1905

Легенда

Господь, ты слышишь? Господь, простишь ли? — Весна плыла высоко в синеве. На глухую улицу в полночь вышли Веселые девушки. Было — две. Но Третий за ними — за ними следом Мелькал, неслышный, в луче фонаря. Он был неведом… одной неведом: Ей казалось… казалось, близка заря. Но синей и синее полночь мерцала, Тая, млея, сгорая полношумной весной. И одна сказала… «Ты слышишь? — сказала. — О, как страшно, подруга… быть с тобой». И была эта девушка в белом… в белом, А другая — в черном… Твоя ли дочь? И одна — дрожала слабеньким телом, А другая — смеялась, бежала в ночь… Ты слышишь, господи? Сжалься! О, сжалься! Другая, смеясь, убежала прочь… И на улице мертвой, пустынной остались… Остались… Третий, она и ночь. Но, казалось, близко… Казалось, близко Трепетно бродит, чуть белеет заря… Но синий полог упал так низко И задернул последний свет фонаря. Был синий полог. Был сумрак долог. И ночь прошла мимо них, пьяна. И когда в траве заблестел осколок, Она осталась совсем одна. И первых лучей протянулись нити, И слабые руки схватили нить… Но уж город, гудя чредою событий, Где-то там, далеко, начал жить… Был любовный напиток — в красной пачке кредиток, И заря испугалась. Но рукою Судьбы Кто-то городу дал непомерный избыток, И отравленной пыли полетели столбы. Подходили соседи и шептались докучно. Дымно-сизый старик оперся́ на костыль — И кругом стало душно… А в полях однозвучно Хохотал Невидимка — и разбрасывал пыль. В этом огненном смерче обняла она крепче Пыльно-грязной земли раскаленную печь… Боже правый! Соделай, чтобы твердь стала легче! Отврати твой разящий и карающий меч! И откликнулось небо: среди пыли и давки Появился архангел с убеленной рукой: Всем казалось — он вышел из маленькой лавки, И казалось, что был он — перепачкан мукой… Но уж твердь разрывало. И земля отдыхала. Под дождем умолкала песня дальних колес… И толпа грохотала. И гроза хохотала. Ангел белую девушку в дом свой унес.