22 февраля 1904

Обман

В пустом переулке весенние воды Бегут, бормочут, а девушка хохочет. Пьяный красный карлик не дает проходу, Пляшет, брызжет воду, платье мочит. Девушке страшно. Закрылась платочком. Темный вечер ближе. Солнце за трубой. Карлик прыгнул в лужицу красным комочком, Гонит струйку к струйке сморщенной рукой. Девушку мани́т и пугает отраженье. Издали мигнул одинокий фонарь. Красное солнце село за строенье. Хохот. Всплески. Брызги. Фабричная гарь. Будто издали невнятно доносятся звуки… Где-то каплет с крыши… где-то кашель старика… Безжизненно цепляются холодные руки… В расширенных глазах не видно зрачка… · · · · · Как страшно! Как бездомно! Там, у забора, Легла некрасивым мокрым комком. Плачет, чтобы ночь протянулась не скоро — Стыдно возвратиться с дьявольским клеймом… Утро. Тучки. Дымы. Опрокинутые кадки. В светлых струйках весело пляшет синева. По улицам ставят красные рогатки. Шлепают солдатики: раз! два! раз! два! В переулке у мокрого забора над телом Спящей девушки — трясется, бормочет голова; Безобразный карлик занят делом: Спускает в ручеек башмаки: раз! два! Башмаки, крутясь, несутся по теченью, Стремительно обгоняет их красный колпак… Хохот. Всплески. Брызги. Еще мгновенье — Плывут собачьи уши, борода и красный фрак… Пронеслись, — и струйки шепчутся невнятно. Девушка медленно очнулась от сна: В глазах ее красно-голубые пятна. Блестки солнца. Струйки. Брызги. Весна.

5 марта 1904

«Вечность бросила в город…»

Вечность бросила в город   Оловянный закат. Край небесный распорот,   Переулки гудят. Всё бессилье гаданья   У меня на плечах. В окнах фабрик — преданья   О разгульных ночах. Оловянные кровли —   Всем безумным приют. В этот город торговли   Небеса не сойдут. Этот воздух так гулок,   Так заманчив обман. Уводи, переулок,   В дымно-сизый туман…

26 июня 1904

«Город в красные пределы…»

Город в красные пределы Мертвый лик свой обратил, Серо-каменное тело Кровью солнца окатил. Стены фабрик, стекла окон, Грязно-рыжее пальто, Развевающийся локон — Всё закатом залито. Блещут искристые гривы Золотых, как жар, коней, Мчатся бешеные дива Жадных облачных грудей, Красный дворник плещет ведра С пьяно-алою водой, Пляшут огненные бедра Проститутки площадной, И на башне колокольной В гулкий пляс и медный зык Кажет колокол раздольный Окровавленный язык.

28 июня 1904

«Я жалобной рукой сжимаю свой костыль…»

Я жалобной рукой сжимаю свой костыль. Мой друг — влюблен в луну — живет ее обманом. Вот — третий на пути. О, милый друг мой, ты ль В измятом картузе над взором оловянным? И — трое мы бредем. Лежит пластами пыль. Всё пусто — здесь и там — под зноем неустанным. Заборы — как гроба. В канавах преет гниль. Всё, всё погребено в безлюдьи окаянном. Стучим. Печаль в домах. Покойники в гробах. Мы робко шепчем в дверь: «Не умер — спит ваш близкий…» Но старая, в чепце, наморщив лоб свой низкий, Кричит: «Ступайте прочь! Не оскорбляйте прах!» И дальше мы бредем. И видим в щели зданий Старинную игру вечерних содроганий.

3 июля 1904

Гимн

В пыльный город небесный кузнец прикатил   Огневой переменчивый диск. И по улицам — словно бесчисленных пил   Смех и скрежет и визг. Вот в окно, где спокойно текла   Пыльно-серая мгла, Луч вонзился в прожженное сердце стекла,   Как игла. Все испуганно пьяной толпой   Покидают могилы домов… Вот — всем телом прижат под фабричной трубой   Незнакомый с весельем разгульных часов… Он вонзился ногтями в кирпич   В унизительной позе греха… Но небесный кузнец раздувает меха,   И свистит раскаленный, пылающий бич. Вот — на груде горячих камней   Распростерта не смевшая пасть… Грудь раскрыта — и бродит меж темных бровей   Набежавшая страсть… Вот — монах, опустивший глаза,   Торопливо идущий вперед… Но и тех, кто безумно обеты дает,   Кто бесстрастные гимны поет,     Настигает гроза! Всем раскрывшим пред солнцем тоскливую грудь На распутьях, в подвалах, на башнях — хвала! Солнцу, дерзкому солнцу, пробившему путь, — Наши гимны, и песни, и сны — без числа!..     Золотая игла! Исполинским лучом пораженная мгла! Опаленным, сметенным, сожженным дотла —       Хвала!