Праматерь

Здесь, взгляни, наряд мой брачный!

Она срывает ткань с закрытого помоста. Мертвая Берта лежит в гробу.

Яромир (отпрянув)

Горе! Призрак! Лик обманный! Все напрасно! Я с тобой! Берта! Лик сияет твой! Ты одна душе желанна!

(Спешит к ней.)

Праматерь

Так приди, погибший!

Открывает руки, он падает в ее объятия.

Яромир

А!

Он отпрядывает, делает несколько шагов, влача дрожащие колени, и потом падает на гроб Берты. Дверь срывается с петель. Врываются Гюнтер, Болеслав, Капитан и солдаты.

Капитан

Сдайся! Ты умрешь, убийца!

Праматерь простирает к ним руку. Все останавливаются у двери в оцепенении.

Праматерь (наклоняясь над Яромиром)

Выйди с миром, дух мятежный.

Она склоняется над Яромиром и целует его в лоб, потом поднимает гробовой покров и скорбно покрывает оба тела. Потом произносит с поднятыми руками.

Совершилось! В час ночной Вам хвала, благие силы! Вскройся, ящик гробовой! То Праматерь в сон могилы Возвращается домой.

Она возвращается торжественной стопою в гробницу. Когда она исчезает, вошедшие бросаются на первый план.

Капитан

Не уйдешь теперь!..

Гюнтер (идет поспешно к гробу, поднимает покров и говорит со слезами)

Мертвец!

Занавес падает.

1908–1918

Монолог Берты

Этот монолог в первой четырехактной обработке трагедии должен был открывать третье действие, но потом был заменен монологом Берты в конце второго действия.

Зал как в предыдущих действиях. Свечи на столе. Берта входит.

Берта

Боже, помощи прошу! Видишь, руки я сложила И уста твердят молитву; Ах! Твердить слова святые — Это значит ли молиться! Нет, не с праздными словами, Но с боязнью робкой реешь Ты, душа, вокруг любимых, А без помыслов молитва Смерть, не помощь принесет! С чистым помыслом, бывало, Лику Богочеловека Я молитвы возносила, Он — мой Брат и мой господь, Я испрашивала помощь Через братскую любовь. Ах, какой надеждой робкой Грудь исполнена была! Сердце прядало, волнуясь, Злое горе отходило, Так весна освобождает От шершавой оболочки Нежной дланью — первый лист; Зеленеет он надеждой, Покидая зимний сон, Вешним духом опьянен; Далека казалась помощь, Я же верила — придет! Если даже невозможно, Невозможное вздохнет! Как теперь все изменилось! Или бог уже не тот? Или он не внемлет зову? — Ах, все тот же, тот же бог, Сил довольно у него, И ничто не изменилось, Кроме сердца моего. Страху темному здесь место, Мрак и тучи впереди; Золотая вера детства Отлетела из груди. Всем сомненьям грудь открыта, Я колеблюсь, как во сне; И страстей крыло разбито, И надежды нет во мне. Факел веры дотлевает, Слышу страха голоса! Кто чудес не пожелает, Тем закрыты чудеса!

Садится в кресло, роняя голову на руки.

Приложения

Балаганчик

<Первоначальный набросок>

Мы можем узнать [этих] людей, сидящих в комнате с неосвещенными углами, под электрической лампой, вокруг стола. Их лица — все значительны, ни одно из них не носит на себе печати простодушия. Они разговаривают одушевленно и нервно, с каждой минутой как будто приближаясь к чему-то далекому, предчувствуя тихий лет того, чего еще никто не может выразить словами. Это люди, которых Метерлинк любит посадить вместе в зале и подсматривать, как они станут пугаться; а Верхарн сажает их, например, в одиночку у закрытой ставни слушать шаги на улице, размышлять о них, углублять их, делать судорогой своей жизни, заполнять их стуком и шлепаньем все свое прошлое, до тех пор, пока все выходы не закроются и не воцарится в душе черная тяжелая истерия. Словом, — эти люди — «маньяки», люди с «нарушенным равновесием»; собрались ли они вместе, или каждый из них сидит в своем углу, — они думают одну думу о приближении и о том, кто приближается. Вот краткая сказка о том, чем может кончиться собрание таких людей, постаравшихся спрятать себя как можно глубже и оттуда понимать такого же другого; вот как они предполагают чье-то приближение, строят планы, смакуют свой страх:

Первый. Она белолика и в длинной, белой, как снег, пелене — придет Она.

Второй. Глаза Ее зияют равнодушной пустотой. Она уже близко.

Третий. Она идет. Длинная коса лежит за ее плечами. Она прекрасна.

Одна из девушек встала в углу комнаты и, пройдя неслышным шагом, выросла в свете у стола. Она в белом. Глаза ее на бледном лице смотрят равнодушно. Коса золотых волос сбежала по плечам.

Трое говоривших. Вот Она! Вот Она! Смотрите!

Голоса загипнотизированных (дураков и дур). Это Смерть! Смотрите, как бледно ее лицо и как белы одежды! Какой пустотой зияют ее глаза! У нее коса за плечами! Это — Сама Смерть! Бежим!

Суетня. Сумасшедшие глаза в дверях.

Девушка (говорит тихо, звенящим голосом). Вы ошибаетесь.

Те же голоса. Слышите звон. Это звенит коса Смерти.

Некто (встает из-за стола и говорит, пронизав взглядом собрание, голосом спокойным, твердым и звонким, как труба). Успокойтесь. Это — не Смерть. Здравствуй, Маша. Господа, это моя Невеста.

Общий упадок настроения. Дураки и дуры безжизненно повисли на стульях. Рукава сюртуков вытянулись и закрыли кисти рук, точно их и не было. Головы ушли в воротники сюртуков. Кажется, на стульях висят просто пустые сюртуки. К говорившему только что подходит скромно одетый, с незаметным лицом, по-видимому — хозяин собрания. Вежливо склонившись, он предлагает: