— Но у нас совсем мало индюков. Мы сами будем резать для бастыхицау не индюшку, а курицу, — соврала Млау.

— Ну что ж, я согласна взять вместо индюшки курицу, — вздохнула Мишурат, — если ты к ней добавишь горшочек масла и… — она побегала глазами по комнате, — пряжи моток.

— Какое же масло — зимой? — возразила Млау, ожесточаясь в душе против вымогательницы. — И пряжи у меня на один чулок осталось.

— Может быть, у тебя и куры перевелись? — прищурилась старуха.

— Перевелись не перевелись, а лишних нет, — ответила Млау, уже не скрывая своего раздражения.

У Мишурат от злости позеленело лицо.

— Значит, не дашь курицу?

— Не дам, я и так тебе много давала.

— Ну смотри, моя козочка… — Мишурат тяжело поднялась с нар, пошла к выходу. — Мой бастыхицау не любит, когда его в ночь чертей оставляют голодным.

От ее зловещего голоса Млау сделалось не по себе. Она хотела было уже броситься за нею и вернуть в хадзар, но удержалась в последний момент. Надо в конце концов проявить характер. Этой наглой бабе дай только волю — последнюю кукурузу выгребет из кабица. Давно уже надо было ее осадить, успокаивала себя Млау, оставшись вновь одна на своих нарах. Но успокоение не приходило: а вдруг Мишурат разгласит тайну об отце ее будущего ребенка?

Ее опасения оказались не напрасными. Уже через два дня, проходя по улице, она стала замечать на себе презрительно–насмешливые взгляды хуторян, а спустя неделю набирающие воду из центрального колодца женщины при ее приближении, не таясь, указывали на нее пальцами и поспешно расходились по своим домам, словно боясь испачкаться о нарушительницу завещанных предками адатов. Вот когда она по–настоящему пожалела, что испортила отношения с жадной старухой. Однако все это были лишь цветочки, а сами ягодки ждали ее впереди. В ночь под Рождество Бето вернулся домой с праздничного кувда пьяным и весьма раздраженным.

— Эй та, которая сидит на нарах! — крикнул он с порога заплетающимся языком. — Почему не встречаешь своего мужа?

Он прошел, ковыляя, по комнате, уселся на нары.

— Клянусь богом, ты подлая баба, — заключил он, уставясь мутным взглядом в подошедшую жену. — А ну, сними сапог…

Млау послушно опустилась на одно колено, ухватив тонкими руками грязный мужнин сапог, потянула на себя.

— Чтоб тебе сдохнуть! — проворчал Вето, освободившись от сапога, и вдруг завертел перед лицом жены ступней с вылезшими из рваного носка грязными пальцами. — Любовникам своим вяжешь чулки, а собственный муж в обносках ходит… У, проклятая! — ткнул он ей босой ногой в лицо.

— Это арака говорит твоим языком, наш хозяин, — отшатнулась Млау, скривив в брезгливой гримасе губы. — Раздевайся скорей и ложись спать.

— Спать? — вытаращил глаза Вето, задыхаясь от подкатывающей к горлу злобы. — Ты меня спешишь уложить спать, потаскуха, чтоб самой пойти к этому хестановскому выродку? Ты хочешь отнести ему шарф, который связала для меня, повеситься бы тебе на нем вместе с ним.

«Старая ведьма! — обругала мысленно Млау хуторскую сплетницу, — все как есть выложила, подлая». Она продолжала стоять, преклонив одно колено перед пьяным, глумящимся супругом, побелевшая от стыда и сдерживаемого гнева.

— Что прячешь глаза, как наблудившая кошка? — продолжал накалять себя бешенством Бето. Бульдожье лицо его подергивалось. Широкий картофелеобразный нос раздувался, как у раздразненного быка. — Весь хутор показывает на наш дом пальцами: глядите, люди, у Бето Баскаева гулящая жена!» Снимай другой сапог, чего застыла?

Млау взялась за сапог, но не успела потянуть — муж вдруг что есть силы пнул ее этим сапогом в живот. Охнув, она повалилась на пол.

— Чтоб тебя бог покарал, ты убил его, — простонала беременная женщина, схватившись за живот и корчась от боли.

— А ты хотела, чтоб я воспитывал ублюдка? — поднялся с нар Бето. — Я хочу иметь собственного сына.

— Ха! — приподнялась Млау, продолжая корчиться от боли. — Ты хочешь собственного сына? Для этого нужно быть мужчиной.

— А я разве не мужчина? — опешил Бето от неожиданного выпада своей жены.

— Ты бесплодный каплун, а не мужчина, — у тебя никогда не будет собственных детей.

— Отсохни твой язык, почем ты знаешь?

— Спроси у своей подруги бабки Бабаевой.

— Я у тебя спрошу, гулящая баба! — вскричал Бето, подступая к жене с поднятыми кулаками.

Но Млау уже его не боялась.

— Верблюд сопливый! Чтоб тебя так ударило и разорвало на части, — вперила она в него горящие ненавистью и презрением глаза. — Будь проклят тот день и час, когда меня назвали твоей невестой. Ненавижу тебя!

— Убью! — заревел Бето, бросаясь на строптивую жену разъяренным медведем и нанося ей удары, способные убить или изувечить и более крепкое существо, нежели беременная женщина. Млау пыталась защищаться, с таким же успехом могла бы защищаться перепелка от ястреба. И кто знает, чем бы все кончилось, если бы в хадзар не заглянул старый Баскаев.

— Стыдись, наш сын, ведь она — женщина, — произнес он, хмуря седые брови, и тотчас вернулся на свою жилую половину.

Слова эти словно отрезвили Бето. Он некоторое время тупо смотрел на извивающуюся у его ног жену, потом ни слова ни говоря, залез на нары и вскоре захрапел, как человек, уставший от тяжелой работы. А Млау еще долго сидела на полу, не в силах подняться от полученных побоев. Наконец и она пришла в себя, с трудом добралась до кровати, но уснуть не могла — избитое тело ныло, в животе с каждой минутой усиливались боли. Поняв, что боли эти предродовые, Млау встала с постели и, сняв с вешалки старую шубу, побрела на подламывающихся от слабости ногах из хадзара к коровьему хлеву [30]. Там, завернувшись в шубу, улеглась на солому под теплым боком жующей свою бесконечную жвачку коровы и, сдерживая рвущийся сквозь закушенные губы крик, заметалась под овчиной в муках преждевременных родов. Лежащая рядом корова протяжно вздыхала, словно сочувствуя роженице. «О лагты дзуар!» — шептала Млау в темноту пересохшими от страданий губами, — сделай так, чтоб сын мой был живой!» И «ангел мужчин» услышал ее мольбу. После одной особенно мучительной схватки она почувствовала, как облегчающе вдруг обмяк живот, и в тот же миг снизу из овчины донесся к ней резкий крик появившегося на свет живого существа. Собрав все оставшиеся силы, Млау поднялась с соломенного ложа и, завернув это существо в шубу, понесла в хадзар. Муж по–прежнему спал на нарах. Что же делать? Ребенку требуется авгадгас — повивальная бабка. Но не обращаться же после случившегося к Мишурат Бабаевой? Самое лучшее это пойти к родителям, пока на дворе ночь и ее никто не увидит на дороге с ребенком в руках. Превозмогая слабость, Млау натянула на себя бешмет и, прижав к груди шубу с запахнутым в нее новорожденным, поспешила как могла к родительскому дому.

— Клянусь богом, кому это не спится в праздничную ночь? — раздался за дверью в ответ на ее стук голос отца.

— Это я, баба, твоя дочь Млау. Пусти нас к твоему очагу, — ответила пришедшая, с трудом удерживая перед собой непосильную ношу.

— Кого это «нас»? — удивился Данел, распахивая дверь.

— Меня и моего ребенка. Мы пришли к тебе, чтобы ты приютил нас.

— Разве у тебя нет собственного дома?

Млау, сбиваясь на каждом слове, стала рассказывать отцу о случившемся.

— Довольно, покарал бы тебя бог! — прервал ее Данел. — Это ты расскажешь Барастыру, когда придешь к нему в Страну мертвых. А я уже наслушался от людей про твое распутство. Убирайся прочь с глаз моих, грязная девка.

— Отец! — взмолилась Млау.

— Я тебе больше не отец. Ты опозорила род Андиевых, изменив своему мужу и связавшись с нашим кровником, и твоя нога больше никогда не переступит порога моего дома, — с этими словами Данел захлопнул дверь. А Млау, уткнув лицо в овчину и глуша в ней рыдания, побрела прочь от неприветливого отчего дома.

В небе ярко горели взбодренные легким морозцем звезды. Под ногами поскрипывал выпавший с вечера снежок. «Кахпай! Кахпай!» [31], — казалось, твердил он ехидно, сопровождая каждый шаг несчастной женщины. Куда же ей теперь идти? К кому обратиться за помощью в этом ставшем для нее с некоторых пор чужим хуторе? И тут она вспомнила дальнего своего родственника Чора. Вот кто не оставит ее в беде.

30

Согласно осетинским обычаям роженица не должна «осквернять» родами жилое помещение.

31

Гулящая женщина (осет.).