«На воздушном океане, Без руля и без ветрил, Тихо плавают в тумане Хоры стройные светил; Средь полей необозримых В небе ходят без следа Облаков неуловимых Волокнистые стада; Час разлуки, час свиданья – Им ни радость, ни печаль; Им в грядущем нет желанья И прошедшего не жаль. В день томительный несчастья Ты об них лишь вспомяни; Будь к земному без участья И беспечна, как они. «Лишь только ночь своим покровом Долины ваши осенит, Лишь только мир, волшебным словом Завороженный, замолчит, Лишь только ветер над скалою Увядшей шевельнет травою, И птичка, спрятанная в ней, Порхнет во мраке веселей, И под лозою виноградной, Росу небес глотая жадно, Цветок распустится ночной, Лишь только месяц золотой Из-за горы тихонько встанет И на тебя украдкой взглянет, К тебе я стану прилетать! Гостить я буду до денницы И на шелковые ресницы Сны золотые навевать…» Слова умолкли. В отдаленье Вослед за звуком умер звук. Она, вскочив, глядит вокруг; Невыразимое смятенье В ее груди: печаль, испуг, Восторга пыл – ничто в сравненье! Все чувства в ней кипели вдруг, Душа рвала свои оковы, Огонь по жилам пробегал, И этот голос чудно-новый, Ей мнилось, всё еще звучал. И перед утром сон желанный Глаза усталые смежил, Но мысль ее он возмутил Мечтой пророческой и странной. Пришлец туманный и немой, Красой блистая неземной, К ее склонился изголовью; И взор его с такой любовью, Так грустно на нее смотрел, Как будто он об ней жалел. То не был ангел-небожитель, Ее божественный хранитель: Венец из радужных лучей Не украшал его кудрей. То не был ада дух ужасный, Порочный мученик – о нет! Он был похож на вечер ясный – Ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет!

Часть II-я

«Отец, отец! Оставь угрозы, Свою Тамару не брани; Я плачу, – видишь эти слезы, – Уже не первые они! Не буду я ничьей женою, Скажи моим ты женихам; Супруг мой взят сырой землею, Другому сердца не отдам. С тех пор как труп его кровавый Мы схоронили под горой, Меня тревожит дух лукавый Неотразимою мечтой. В тиши ночной меня тревожит Толпа печальных, странных снов; Молиться днем душа не может: Мысль далеко от звука слов! Огонь по жилам пробегает, Я сохну, вяну день от дня. Отец! Душа моя страдает, Отец мой, пощади меня! Отдай в священную обитель Дочь безрассудную свою, Там защитит меня Спаситель. Пред ним тоску мою пролью; На свете нет уж мне веселья… Святыни миром осеня, Пусть примет сумрачная келья, Как гроб, заранее меня». И в монастырь уединенный Ее родные отвезли, И власяницею смиренной Грудь молодую облекли. Но и в монашеской одежде, Как под узорною парчой, Всё беззаконною мечтой В ней сердце билося, как прежде. Пред алтарем, при блеске свеч, В часы божественного пенья, Знакомая среди моленья Ей часто слышалася речь; Под сводом сумрачного храма Знакомый образ иногда Скользил без звука и следа В тумане легком фимиама: Он так смотрел! Он так манил! Он, мнилось, так несчастлив был! В прохладе меж двумя холмами Таился монастырь святой: Чинар и тополей рядами Он окружен был, и порой, Когда ложилась ночь в ущелье, Сквозь них мерцала в окнах кельи Лампада грешницы младой. Кругом, в тени дерев миндальных, Где ряд стоит крестов печальных, Безмолвных сторожей гробниц, Спевались хоры легких птиц. По камням прыгали, шумели Ключи студеною волной И, под нависшею скалой Сливаясь дружески в ущелье, Катились дале меж кустов, Покрытых инеем цветов. На север видны были горы. При блеске утренней Авроры, Когда синеющий дымок Курится в глубине долины И, обращаясь на восток, Зовут к молитве муэцины, И звучный колокола глас Дрожит, обитель пробуждая; В торжественный и мирный час, Когда грузинка молодая С кувшином длинным за водой С горы спускается крутой, Вершины цепи снеговой Светло-лиловою стеной На чистом небе рисовались; А в час заката одевались Они румяной пеленой. И между них, прорезав тучи, Стоял, всех выше головой, Казбек, Кавказа царь могучий, В чалме и ризе парчевой. Но Демон огненным дыханьем Тамары душу запятнал, И божий мир своим блистаньем Восторга в ней не пробуждал. Страсть безотчетная как тенью Жизнь осенила перед ней; И стало всё предлог мученью, И утра луч и мрак ночей. Бывало, только ночи сонной Прохлада землю обоймет, Перед божественной иконой Она в безумье упадет И плачет, и в ночном молчанье Ее тяжелое рыданье Тревожит путника вниманье, Сквозь шум далекого ручья И трель живую соловья. Бывало, разбросав на плечи Волну кудрей своих, она Стоит без мысли, холодна, – И странные лепечут речи Ее дрожащие уста; И грудь желание волнует, И чудный призрак всё рисует Пред нею в сумраке мечта. Утомлена борьбой всегдашной Склонится ли на ложе сна – Подушка жжет, ей душно, страшно, И вся, вскочив, дрожит она. ……………… ……………… Вечерней мглы покров воздушный Уж холмы Грузии одел; Привычке сладостной послушный, В обитель Демон прилетел; Но долго, долго он не смел Святыню мирного приюта Нарушить. И была минута, Когда казался он готов Оставить умысел жестокой. Задумчив у стены высокой Он бродит. От его шагов Без ветра лист в тени трепещет. Он поднял взор: ее окно Озарено лампадой блещет: Кого-то ждет она давно! И вот средь общего молчанья Чингуры[132] стройное бряцанье И звуки песни раздались. И звуки те лились, лились, Как слезы, мерно друг за другом: И эта песнь была нежна, Как будто для земли она Была на небе сложена. Не ангел ли с забытым другом Вновь повидаться захотел, Сюда украдкою слетел И о былом ему пропел, Чтоб усладить его мученье?.. Тоску любви, ее волненье Постигнул Демон в первый раз. Он хочет в страхе удалиться – Его крыло не шевелится! И чудо! Из померкших глаз Слеза тяжелая катится… Поныне возле кельи той Насквозь прожженный виден камень Слезою жаркою, как пламень, Нечеловеческой селезой. И входит он, любить готовый, С душой, открытой для добра; И мыслит он, что жизни новой Пришла желанная пора. Неясный трепет ожиданья, Страх неизвестности немой, Как будто в первое свиданье Спознались с гордою душой. То было злое предвещанье! Он входит, смотрит – перед ним Посланник рая, херувим, Хранитель грешницы прекрасной, Стоит с блистающим челом И от врага с улыбкой ясной Приосенил ее крылом. И луч божественного света Вдруг ослепил нечистый взор, И вместо сладкого привета Раздался тягостный укор. «Дух беспокойный, дух порочный, Кто звал тебя во тьме полночной? Твоих поклонников здесь нет. Зло не дышало здесь поныне; К моей любви, к моей святыне Не пролагай преступный след. Кто звал тебя?» Ему в ответ Злой дух коварно усмехнулся, Зарделся ревностию взгляд, И вновь в душе его проснулся Старинной ненависти яд. «Она моя, – сказал он грозно, – Оставь ее, она моя; Отныне жить нельзя нам розно, И ей, как мне, ты не судья. На сердце, полное гордыни, Я наложил печать мою; Здесь больше нет твоей святыни, Здесь я владею и люблю!..» И ангел грустными очами На жертву бедную взглянул И медленно, взмахнув крылами, В эфире неба потонул. ……………… вернуться

132

Род гитары. (Примечание Лермонтова).