…Они и не слышали, как со стороны города, через Колошки, мимо занесенного снегом бывшего клуба в бывшей церкви кто-то подошел к ним.

— Что же вы сидите, мужики? — непривычно громко для давно не слышавших человеческого голоса ушей раздался голос, и мужики медленно повернули головы в сторону сказавшего те слова.

Он обошел их еще раз, разглядывая каждого внимательным, удивленным взглядом. Они же, как глядели в ту сторону, где он только что стоял перед ними, так и продолжали глядеть уже на пустое место.

— Да что это с вами такое, мужики, а мужики? — Он опять оказался перед ними. Догадался, поди, в чем дело, не стал утруждать и без того слабых мужиков. — Что так ободрались, мужики, что это на вас понадевано, дурачитесь, что ли? — осторожненько задел он полуживых мужиков.

Сидевший по правую руку от Бицуры Василь Нехрюха, когда-то балагур, попытался улыбнуться на те слова и сказал, теснее прижимаясь к соседу:

— Да ить только нацепи что подходялое, вот он, Бицура, враз и раскулачит… — Он попытался смягчить свои слова улыбкой, но, видя, что не получилось у него, добавил уже серьезным деловым тоном, прищурясь, подтянув сухие, высохшие щеки-ямки: — А ты никак свояк ляховский будешь, а? Мил человек? — спросил, тяжело задышав, будто только что мешок с плеч свалил.

Сидевший рядом с ним Бицура не шелохнувшись промычал:

— Не, не раскулачу… Не боись…

Но никто из сидевших на бревне не придал его словам никакого значения, как будто он и не сказал ничего.

— Да, свояк… Вот к Мишке двигаю, попроведовать хочу — давно не был…

Бицура при тех словах прижался к боку Василия Нехрюхи, а тот, поправив на Бицуре лохмоты, как на любимом дитяте, взял да и сказал:

— А нетути больше в Березниках твоего Мишки Ляхова, раскулачил его Бицура.

— Мужики, что вы такое говорите, не может того быть, какой же Мишка кулак, да если такие, как он, кулаками у вас считаются, так что же оно будет со всеми нами, куда ж это мы с вами зашли, в какие такие дебри и где отсюда дорога… Ах, нехорошо вышло. Как нехорошо, — запричитал он, заходил вокруг сидевших мужиков, и хоть и закипел было в нем гнев на Бицуру, да только не с кем было сводить счеты — то, что называлось теперь Бицурой, и на человека-то мало было похоже — живые мощи, удерживаемые в вертикальном положении сидевшими рядом и подпиравшими его мужиками: отодвинься они от него, и не станет Бицуры.

Расстроенный свояк Ляхова сел на край колоды и как будто поплыл с ними вместе в неизвестность — только бы не оставаться среди мертвого безмолвия.

Так и сидели они молча. А потом ляховский гость вдруг поднялся и решительно, не сказав никому ни слова, зашагал в сторону Крючковщины, к ляховскому, давно уже нежилому дому. Шел напорно, настырно, проваливаясь по пояс в снег, выкарабкиваясь, отмахиваясь, размахивая решительно руками, будто с кем-то начинал отчаянный спор.

…Не так просто было отвалить снег перед воротами ляховского дома. Не меньше сил ушло и на то, чтобы отгорнуть снег от крыльца. А сколько их срасходовалось, чтобы глядеть и мучиться на пустые стены, вспоминать Мишку Ляхова, его сына Колю и его любовь Антонину!..

И то, что все предметы в доме оставались на прежних местах, и порадовало и огорчило гостя — это значило, что ничего Ляхову с собой взять не дали, погнали в чем был, что успел в руки взять на ходу, а может, и того не позволили.

…Он развел в печи огонь, затопил грубку — в доме постепенно сделалось тепло, почудились раз-другой в разных углах дома голоса, будто оттаявшие вместе с тем холодом, объявившиеся в родном доме. Он прошел по пустому дому, убедился, что то ему почудилось, что никого в доме нет, да и не может быть.

Постоял, подумал, а потом подсел к столу, извлек из печурки листок из ученической тетрадки и решительно и твердо принялся за дело. Послюнявил химический мазучий карандаш, вывел первые слова: «Дорогому, любимому товарищу Иосифу Виссарионовичу СТАЛИНУ — великому кормчему, вождю, учителю трудящихся и другу всех стран и народов от сродственника безвинно пострадавшего в тисках перегиба на коллективизации березницкого крестьянина Ляхова Михаила Илларионовича…»

Он откидывал с колен мешавшие ему полы пальто, энергично сдувал со лба ниспадавшую прядку волос, приподнимал локоть с карандашным огрызком, задумывался, глядел в заваленные снегом окна и снова набрасывался на тот клочок бумаги, сопя и перебирая под столом ногами, словно первоклассник. Весь он ушел в работу, веря в нее как в единственное средство что-то изменить в этой жизни. По его глубокому убеждению, только один человек, к которому он и обращался своим письмом, мог помочь в этом деле.

А когда попросил за свояка Мишку Ляхова, встали перед глазами мужики с колоды — голодные, полуживые. Вспомнив о них, он стал хлопотать и за них, за всю деревню, за весь русский народ.

Давно прогорели в грубке дрова, дом стал остывать, и оттаявшие было окна снова заковывались холодом — загустели, остановились помчавшиеся было по стеклам потоки. В пустых и чутких стенах ляховского возрождавшегося к жизни дома появилась на свет надежда — в таком неподходящем месте, в пустом, голодном, давно нежилом доме, заваленном со всех сторон снегом, молчанием и ничем не порушаемой тишиной.

Всех упомянул — и кого знал, и кого не знал, и живых, и мертвых. Не знал он еще про умерших в ту зиму от голода — в его послании они продолжали числиться живыми. О них говорилось в том письме как о достойных лучшей жизни, потому что… и дальше рассказывалось о каждом — кто он, да что и сколько трудился и потрудится еще, если понадобится, только б ради дела, настоящего, справедливого.

Час расплаты

(Почти фантастическая история с привиранием, любовью, сказкой и назиданием)

1

Еще с осени того года почувствовалось, что зима будет особой: что ни заря — легкий розовый морозец, гололед. Кто из жителей Конопляновки не отведал его, не приложился к ледяной глади чем ни попадя. Все тогда предвещало наступление беды. Вечерние зори не лучше утренних — разольются краской по остановившемуся будто, в черных пугающих подпалах, небу, что тебе кровью мазано, аж жуть возьмет иной раз — и так стоит, не двинется ничего до самого темна, пока не пропадет совсем во тьме остылой ночи. А ночи были — ну кто б тогда в них разобрался, глядишь, не было б той беды, — уж темны были, уж тихи — не шелохнется ничто, не хрупнет нигде. Разве что на морозном перекале вдруг обломится ни с того ни с сего ветка да упадет наземь, что кусок жести — стра-а-шно! Вздрагивали старики, говорили себе под нос:

— Не то чтой-то ноне на дворе. Последний раз так-то вот было… — И чесали себе затылки, вспоминали — когда? — и никак вспомнить не могли.

Да только что толку от тех примет, если никуда из дому старики не выходили: кому гололед мешал поначалу, а после того как дед Жигула в больницу угодил — поскользнулся на собственном пороге, — как поприрастали к своим грубкам — никого не увидишь на улице. А ведь кому как не старикам было предугадать, распорядиться остальными. Нет, напугала их та осень, да и только ли их одних!

…Той дурной порой и за хворостом ходили не как всегда. То ж, бывало, чуть зеленя опали, остановились в лозовых зарослях юркие соки, замерли — тут и выходили мужики на порубку. Набирали кто сколько и беремями на возок, да по мягенькой дороге в притихшем осеннем лесу — домой.

Не то получилось в ту злую пору. Землю схватило морозом — окаменела она в чем была. Распутица стояла, дожди были — исковеркали ее: вся в шишаках да в колдобинах. Вышли было мужики в дорогу, уж за деревню наладились. Да только скоро назад повернули.

А оно все пуще расходилось. Мороз крепчал, что б его… Озимые — те было повысунулись, да только куда там! — ветер враз послизывал их да пораскидал куда зря. Замерзшие, падали на попритихшую оледенелую землю. «Здук, здук…» — в ушах звенело — будто кто камешки в окна кидал. А уж когда главные морозы накатили, тут все и началось. В один день выпали снега — отродясь таких не видывали. Да и то сказать: раньше было, снег навалит — успокоится природа, потеплеет, глядишь, стихнет, замрет все, если накануне и было какое волнение. Тут нет. Мало, что хаты снегом по самые трубы завалило, так на тебе еще морозяку, да ветер, чтоб черти в печных трубах мерещились всю ночь до утра. Вот как это все начиналось. Конопляновка как раз на бережку Сейма стоит: в этом месте речка будто для нее прогиб сделала — везло когда-то Конопляновке — все для удобств. И будто силой какой встащило деревню на бугор, так на взлобке и красуется на верхотуре. Поди ее достань там. Соседние деревни — Стропицы, Кольчечеево — как мучаются по весне, по паводкам. Вода станет — все, враз пропали. Сидят на печках — лучших времен дожидаются. А Журятино вообще в низине, хорошо, речка их стороной обежала, а то б и вовсе беда. Конопляновке лучше всех — на бугре, глазами окон помигивает, греет беленые бока хат на солнышке. За все то хорошее, наверное, и пришло времечко расплатиться.