Умные люди посоветовали также не терять времени зря и сразу подавать свою теперешнюю идею на изобретение, чтобы получить на нее авторское право. Поэтому оформляю документы на изобретение в Комитет по делам изобретений и открытий. Но вот беда — я человек деревенский, естественно, нет у нас ни экспертных комиссий, ни ученых советов — откуда им у нас среди коровников взяться, заключение же с места требуется. Дорогой Иван Федорович, вы ближе к науке — очень вас прошу, разузнайте, как мне обойти эту преграду при всем остальном готовом. Даю честное вам слово — дело, с которым я ношусь столько времени, очень даже хорошее. Оно в конце концов и вам когда-нибудь да сгодится. Вот и все мои к вам просьбы за исключением еще одной — приезжайте! А то жизнь проходит. Я же непременно воспользуюсь вашим приглашением, тем более что мне без Москвы никуда, так что если появлюсь вдруг на пороге — не обессудьте. Затем до свидания. Кланяйтесь своим домашним, ну и теперь кто вперед к кому доберется…»

6

Галицкий приехал первым.

За время после их первого знакомства Иван женился. Второпях, суетно все вышло, и потому стеснялся он своего брака. Сам себя корил, что женился хоть и по любви, дак ведь и по расчету тоже — из Москвы уезжать ему никак нельзя было. Дело в том, что Иван то ли под влиянием Галицкого, то ли оно само к нему пришло, но только после его командировки в Вологду, встречи с Галицким и дружбы с ним на «научной почве» вдруг и сам вскоре почувствовал огромное влечение к этому «темному», как говаривал Галицкий, делу и потянулся к нему, потянулся.

Но между ним и Галицким как между двумя учеными с первых шагов объявились разногласия. Так, если Галицкий нашел свою дорогу в науке и какое-то время двигался по ней, набирая скорость, темп, то Иван только искал свое место — сидел в библиотеках, подставляя себя то одной идее, то другой — которой-то он придется по вкусу? Но обоюдной любви до сих пор как-то не получалось — то что-то не устраивало Ивана, а то — Науку. Но он поиски свои продолжал и каждый день после работы, передохнув малость, к немалому огорчению молодой своей супруги, отправлялся в библиотеку, куда был записан по такому случаю.

Второе разногласие его с Галицким состояло в том, что если первый тянулся к земле, организовывал свою лабораторию в сарае, потесняя курятник, то Иван, в душе посмеиваясь над чудачеством Галицкого, ясно сознавал, что большая наука не может делаться среди птичьего помета, ей место в столице — тут для нее все условия: электронные микроскопы, компьютеры, дисплеи.

Не имея московской прописки, он и женился на москвичке Ольге, которую хотя и любил, но, как считал, не по-настоящему. Разницу эту он ощущал ясно, Ольга ж нет, потому что думала, что любима, и щебетала счастливая — Иван жених был завидный: врач, высшее образование, увлечение наукой. Самого его несоответствие терзало, мотало душу. Может, оттого он и зачастил в библиотеку по научным делам, чтобы унять печаль. Наука же, как он скоро понял, была способна отвлечь и не от такой беды — с ней он забыл про все на свете.

Иван с Ольгой снимали квартиру в самом центре — все с той же заботой быть как можно ближе к науке: чем не пожертвуешь ради дела. Охота пуще неволи. Трещит семейный бюджет, с трудом находятся нужные средства.

У Ольги были основания не очень-то жаловать Галицкого — главного, как она считала, «виновника» неудобств их семейной жизни.

…Галицкий выкладывал на стол нехитрые подарки. Привез он Ивану им самим сплетенные лапти.

«Очень удобная обувь. Кто хоть разок попробовал по грибы пройтись в лапотках — тот никакой другой обуви себе не закажет. И думаю, что та самая лапотная Русь, она только, когда пешком шла, была лапотной, а когда дорожки ее выводили поближе к городам, переобувалась в сапожки, которые всегда с собой в заплечном мешке держала — яловые, блескучие, на тоненькой подошвочке. Недобрые люди назвонили — «лапотная», а про сапожки забыли, то ли вид делали, что не видят — а ведь были они, сапожки-то, были… Как же им не быть. Вот так-то вот… А ты говоришь, лапотная…»

Ольгино трудно скрываемое раздражение наводило Ивана на мысль, что жена его не может понять достоинств Галицкого, не видит незримой, но столь им осязаемой связи с этим человеком, которая переиначивала его, делала Ивана во многом похожим на Галицкого. Иван замечал за собой, что невольно перенимает у Галицкого его неторопливость, жесты, манеру разговора. А город успел обставить его жизнь суетой и бестолковщиной, но он ясно ощущал и второго себя — спокойного, уравновешенного, косо поглядывавшего на того — на переполошенного, всегда устремленного незнамо куда, взъерошенного, готового бежать сразу во все стороны. «Н-е-т, — положил для себя Иван, не раз вспоминая Галицкого, — не на скоростях делаются серьезные дела». Конечно, непросто было среди бегущих оставаться пешим. Иной раз замечал, как без его желания, подчиняясь общему ритму движения, он мчался вместе со всеми. Куда? Он и сам не знал, не ведал: несла его толпа в своем потоке, отбивая способность сосредоточиться, незаметно подменяя глубокие дельные мысли и рассуждения на легонькие, поверхностные — дурачила. Но ведь он чувствовал это — уже залог тому, что он себя так просто не отдаст.

«Эх, — не раз прикидывал Иван, — кабы мне домой, в деревню, да, как Галицкий, в сарае пристроить верх… Ведь дома-то — тишина, покой. Такие мысли приходят, такие мысли. И жаль их — постучатся они в дом, а его, дома-то, и нет — в городах давно в сапожки переобулся, забыл, когда по земле хаживал».

Так думалось Ивану, поглядывавшему на своего дорогого гостя, на раздражавшуюся в присутствии Галицкого жену Ольгу. «Счастливчик этот Галицкий, живет как надо…», — думал он и нет-нет да и прикидывал: «А что, если взять да и махнуть домой. А что? Вот ведь Галицкий же…»

— Хитрован какой-то, — плакала Ольга, — что ты с ним носишься. Да ты только погляди на него — ведь одни глаза чего стоят… Хитрющие… (Умнющие, — поправлял про себя Иван, больше думая про оставленные в библиотеке дела, чем о несправедливых Ольгиных словах, срывавшихся с ее уст запросто — слова и слова.) У, хитрюга, ему, видите ли, деться некуда, так он к нам пожаловал. Только это первый и последний раз. Нечего всяких приваживать — у нас не проходной двор. А ты-то развесил уши. Ученый совет в одном институте, заседание в другом. Да ты только посмотри на него внимательно. Да это же проходимец какой-то. Да его не только на заседание ученого совета, да его, да его… — Она не находила слов — так сердилась. — Его и на порог не пустят в институт. И правильно сделают. Да кто он такой? Мужик… Понапридумывал черт знает чего и сразу в Москву — на ученый совет, видите ли, ему захотелось.

Вечером того же дня Иван сел писать письмо матери и отцу. Писал долго, обстоятельно, продумывал каждое слово — знал, что шаг, на который он решился, сделает не сразу и потому надо было подготовить к нему родителей.

А ровно через год в одном из научных журналов появилась статья, автором которой, на неописуемое счастье Ивана, был Галицкий. Называлась она и мудрено и просто: «Вихревые аэродинамические потоки. Новый принцип двигателя». Следом за ней шли комментарии известного академика, отмечавшего огромные перспективы затеянного Галицким дела. Да, да — так и было написано: «Огромные перспективы…»

7

Утро то показалось Галицкому самым лучшим в его жизни.

«Знать, природа сама благословляет меня», — прикидывал он про себя, глядя на розовевшую в «заревом стеснении» — так он определил состояние природы в тот день — избу, на обычно желтые оковалки песчаника, уложенного дорожкой к сараю, сейчас рдевшие под ногами как раскаленные угли, на кучу хвороста, будто сложенного из красных, успокоившихся до поры молний, на крышу сарая, также выкрашенного этим цветом, чистым и ясным, девственным.

«Хорошо! — заключил Галицкий, потянулся с прикряхтом, расправляя слежавшиеся в топком сне руки, и направился, шурша широкими штанинами подштанников, к сараю, где располагалась лаборатория, а в ней — двигатель.