– Дедушка, откуда вы меня знаете?

Вместо того, чтобы ответить, дедушка констатировал:

– Поздороваться тебе, стало быть, в падлу.

– Извините, не хотела вас обидеть. С добрым утром – поспешно поправилась Милюль – вы меня огорошили. Меня давно уже так никто не называл.

Дед вздохнул и сказал совсем уже горько:

– Значит, это всё-таки ты. Юлия Ивановна оказалась права.

– Юлия Ивановна? – переспросила Милюль – это моё полное имя с отчеством.

– Да я знаю – сказал сморщенный дед и извлёк откуда-то пол-литровую бутылку, на этикетке которой крупными буквами было написано: «Водка» – давай наведём ясность в наши тёмные дела.

– Я водку не буду – засопротивлялась Милюль – мне от неё вчера было плохо.

– Вчера? – дед блеснул серыми озёрцами и успокоил – тебе никто и не предлагает. Я для себя припас.

Он отвинтил крышку и приложился к бутылке. Крякнул. Шумно понюхал рукав, потом отломил кусок чёрного хлеба, сунул в рот и стал жевать, хаотично перемещая морщины по лицу.

– Стало быть, говоришь: вчера на тебя водка подействовала?

– Ну, да – кивнула Милюль – там были крепкие напитки. Коньяк, виски, ещё чего-то. А потом…

– Потом тебя ударили по башке – подсказал старик.

– Наверное – согласилась Милюль – во всяком случае, помню, как на меня нападали двое и мешали мне есть. Я их бросала в реку, а потом не помню. Отключилась.

– Дядю Стёпу помнишь?

– Помню.

– Царство ему небесное – старик перекрестился, взглянув куда-то вверх и, снова приложившись к бутылке, добавил – он-то тебя и спас. То есть не тебя, а мать твою. Да и не твою и не мать вовсе… тьфу ты! Мозги в раскорячку от тебя.

Он опять откусил хлебушка и задвигал челюстями, а Милюль, припоминая события вчерашнего дня, сказала:

– Среда была.

Дед кивнул, пожевал ещё немного и заключил:

– Да, среда. А перед тем – вторник.

То, что перед средой вторник знают все. Никаких тут открытий нет, и не может быть, но Милюль, посмотрев на жующего хлеб старика, смекнула: не простое чередование дней недели имеет он в виду. Он знает про её личный вторник, про её несуразную, неподдающуюся объяснениям жизнь и, возможно, он-то и является одним единственным на земле человеком, который мог бы объяснить, что такое с ней происходит, почему так нелепы и бессвязны её дни, какой скрытый смысл или порядок существует в калейдоскопе её лягушачьих снов. Так Милюль и спросила:

– Что вы знаете про мой вторник?

– Экая ты шустрая – сказал дед, хмурясь – я на твои вопросы отвечу. А на мои кто ответит?

– Так вы спросите – посоветовала Милюль.

– Спросить? – старикан неожиданно возмутился – Спросить! Может, я не хочу спрашивать? Может, я хочу теперь треснуть тебя по башке веслом, да выкинуть за борт? Сколько ты жизней загубила! Ты знаешь? У скольких людей через тебя всё кувырком пошло! А сколько померло! Ты хоть помнишь, что сотворила с моей… – тут он запнулся, вспоминая, как звали эту, его, и кем она ему была – с моей первой женой? Царство ей небесное.

Милюль не могла знать, сколько у старика жён и какое отношение имеют к ней чьи-то загубленные жизни. Поэтому она пожала плечами и призналась:

– Не знаю, дедушка.

А дедушка от этого признания совсем загрустил, опять стал выпивать, да убого закусывать. Закусив же, наставил на Милюль скрюченный указательный палец и изрёк:

– Во вторник ты проснулась на рыболовецком сейнере, отметила день своего рождения, набедокурила на камбузе, обожралась только что пойманной рыбой из сетей, а потом нырнула в реку и утонула. Верно?

Лаконичная точность описания случившегося позавчера, потрясла Милюль: «Откуда ему знать? Его на сейнере не было! Может быть, он тайно управлял её жизнью как злой Кощей Бессмертный, а сегодня решил объявиться и заявить свои права?»

– Вы злой волшебник? – спросила Милюль, готовая вот-вот расплакаться. Горькая обида подкралась к ней вместе с воспоминаниями о прошедших днях, с осознанием сумбура и безысходности досадного положения. Предполагаемый виновник затянувшейся беды находился теперь здесь, сидел напротив. Это было выше её моральных сил.

Старик, наверное, ощутил Милюлины муки и от своей Кощеевой вредности принялся дразниться. Он залез во внутренний карман пиджака, достал оттуда что-то и бросил ей со словами:

– На вот! Забери клятую жабу! Она же всегда с тобой!

Вертясь и посверкивая зелёными искрами, через лодку перелетела и упала на стеганый ватник насквозь знакомая безделушка. Теперь она лежала кверху тыльной стороной, где к серебряной оправе была припаяна мощная английская булавка, а белое кварцевое пузо земноводной твари топырилось беременным пузырём.

Милюль взяла брошку, перевернула её кверху кокетливо выгнутой малахитовой спинкой, кверху задранной мордой в золотой короне. В этот самый миг косой солнечный луч выскочил из-за высоких хвойных вершин и упал на Милюлину ладонь, на потемневшее серебряное кольцо старинной брошки. Изумрудики заиграли зелёными искрами, а рубины вспыхнули кровавыми гранями.

– Проснулась – заметила Милюль, в то время как её настроение всё ухудшалось и ухудшалось.

– Да ну? – проскрипел дед – Наверное, скоро жрать захочет. Ты не хочешь пожрать?

– Пока ещё нет – ответила Милюль.

– Смотри, меня не сожри. Ты всё время, как просыпаешься, чего-нибудь гадкое вытворяешь, и жрёшь всегда как голодный крокодил. Не знаешь, почему?

– Не знаю – пожала плечами Милюль – я думаю, вы знаете. Вы же всё знаете. Вот и царевна-лягушка у вас оказалась. Мне уже столько раз её дарили. Когда нянечка дарила в первый раз… – Милюль замолкла, сдерживая подступающие спазмы рыданий и, превозмогая себя, продолжила – она сказала, чтобы я берегла её до тех пор, пока меня не найдёт Иван… Иван… – слёзы переполнили её и начали вытекать из глаз. Не в силах сдерживать их, завывая и ревя, Милюль закончила фразу – … Царе-е-е-е-вич!

Больше Милюль не могла говорить. Она рыдала громко, захлёбываясь, потому что горе, копившееся в ней с понедельника, стало слишком большим. Теперь оно клокотало, вырываясь наружу. Старик беспомощно молчал и, может быть, даже боялся. Рыдания сделали её страшной. Лицо покраснело и надулось. Глаза пропали, превратившись в узкие трещинки, а губы вспухли, перекосив рот. Она не стыдилась рыданий. Она ревела в голос, как ревёт малое дитя, бессловесно и неудержимо.

– Ну, ты это… ты уж не очень… – пробормотал дед, теряясь от неумения угасить разразившееся на его глазах горе. Он попытался подняться, чтобы подойти к Милюль, обнять её, может быть убаюкать на руках, но лодка качнулась, и он снова сел, досадуя на неуместность своего порыва, на собственную чуждость, не дающую ему права на утешения.

Всё выше поднималось солнце над зелёным озером. Потоки слёз сами собой стали заканчиваться. Икая и всхлипывая, Милюль прокричала:

– Я уже вчера поняла! Это злая сказка! Тут нет Ивана Царевича!

Дед вздохнул. Глотнул горькой и замер, бессильно опустив на колени узловатые кисти. Потом предложил ей воды. Она взяла из его рук алюминиевую флягу и пила из горлышка, утихомиривая судорожные остатки рыданий. Наконец успокоилась. Дед глянул на неё несколько раз, прежде чем решился заговорить:

– Извини меня. Это я сдуру на тебя наорал. Ты, наверное, хочешь узнать, почему в твоей жизни всё так складывается? Эх, как бы это тебе объяснить? Поймёшь ли? У Юлии Ивановны всё довольно складно получалось, но то было между нами, между стариками. Мы-то жизнь постепенно впитывали, а на тебя, видишь, всё бухнулось разом. Человеку такое выдержать тяжело. Но ты и не человек… то есть, не совсем человек.

– А кто я? – крикнула Милюль.

Дед смутился, отвёл глаза и стал неуклюже поправлять фразу:

– То есть, я хотел сказать, человек, конечно, не полтергейст, не привидение, но очень маленький. Тебе бы в куклы играть, да сказки слушать, а тут такое. А давай-ка я расскажу тебе сказку, чтоб скучно не было!

– Мне не скучно – пробурчала Милюль.