Но нет! Никогда не разорвать мне панцирь, не пролить слёз, не зарычать львом, не воспарить орлом, не ударить молнией. И тоска остаётся жить во мне, да накапливаться, как накапливается вода в прохудившейся лодке, как накапливаются скелеты предков на коралловой колонии, как накапливаются сами мои годы.

Вот уж и начинаю я завидовать тем существам, которые, рыдая, сбрасывают балласт переполняющей душу печали. Сидя на камне, я завидую чайкам, когда они выплёскивают тоску свою через крик. Завидую облакам, что сбрасывают грусть каплями дождя, и завидую маленькому существу, живущему в человеческом теле и способному плакать и рыдать по всякому пустяку, в то время как вселенная посылает ненастья на его невзрачную оболочку!

* * *

Старый рак замолчал. Воспользовавшись наступившей паузой, из рядов слушателей выступил мохнатый полосатый рак с маниакальным блеском в глазах и, подняв клешню, задал вопрос:

– Извините уважаемый э-э-э… – тут он замялся, подыскивая правильное обращение – … мэтр. К сожалению, я не был на предыдущих ваших лекциях, в силу чего прослушал начало этого удивительного рассказа. Приношу свои извинения. Меня крайне заинтересовал один, я бы сказал, последний аспект…

Всё время, пока полосатый конструировал такую замысловатую фразу, старый рак внимательно разглядывал его, и всё сильнее проявлял нарастающее нетерпение. Когда полосатый дошел до слова «аспект», рак – рассказчик грубо перебил его, крикнув:

– В чём дело?

Рак-маньяк чуть смутился от грубого окрика и, суетясь, завершил вопрос:

– Да-да, я понимаю, я перебил вас, извините, я сейчас закончу. Я только хотел сказать… спросить, что за технические сложности, с которыми приходится сталкиваться человеческому существу, когда оно пытается снять брезентовые штаны?

– К чему тебе это? – спросил старик.

– С биологической и бытовой точек зрения мне это совершенно ни к чему – ответил маньяк – но признаюсь, меня часто мучает любопытство. Иногда я выползаю на каменную гряду около пляжа и наблюдаю оттуда, как ведут себя человеческие существа. Ничего предосудительного в этом нет. Я много раз видел, как вполне респектабельные арабы в белых одеждах занимаются тем же. Так вот, те существа легко сбрасывают с себя наряды и прыгают в море, оставшись практически без ничего. Я думаю, уважаемый мэтр, что наряды являются некоторым аналогом наших домиков, в силу чего смею даже предполагать в людях зачатки некоего разума, конечно же, далекого от нашего…

Раку-маньяку не удалось закончить рассуждение, потому что один из радикальных последователей Креветки не перенёс моральных мук и заорал, нарушая устоявшиеся среди раков обычаи либерального общения:

– Что за гнездо разврата процветает здесь, на святой земле? Где гнев господа нашего Омара? Да ниспошлёт он на вас человеческих детей – собирателей раковин! Как можете вы рассуждать о том, что находится в руках Омара и в воле его? Предполагать разум в человеческом существе, равносильно одушевлению морской волны, каменного утёса и дуновения ветра! Люди – порождение осьминога – врага всего живого. Они, как стихийное бедствие, могут пройти стороной, а могут причинить несчастья, увечья и даже мучительную смерть! Скоро вы дойдёте до того, что начнёте утверждать наличие души в землетрясении, в извержении вулкана, в зимнем шторме, громе и молнии. Вы – кучка язычников и позор всего рачьего племени!

Креветкопоклонник так и изрыгал бы проклятья, потрясая домиком, кабы старый учитель не протянул к нему могучую клешню, и не утопил бы его морду во влажном песке. Даже в таком положении радикал продолжал некоторое время возмущенно мычать, но потом вывернулся и обиженно захлопнулся в раковине.

– Мы уже говорили, братья мои, на эту тему – проскрипел старик – нет у меня лишних сил и времени на повторы. Если кому-то из вас мешают личные убеждения, то отправляйтесь своим путём, и не терзайте себя внутренними сомнениями, слушая мою сказку. Тем же, кто не в силах заставить себя покинуть наше уважаемое собрание и одновременно переживает из-за того, что мой рассказ ведётся о неодушевлённом явлении, я советую обратиться к замечательным произведениям поэзии, в которых авторы напрямую общаются с абсолютно безответными предметами. Когда поэты задают вопросы деревьям, облакам, и умудряются рассказать нам целые песни от имени неживых собеседников, мы не кричим: «Ересь!», мы не впадаем в экстаз и не норовим покарать ни поэта, ни то явление природы, с которым он беседует.

Доблестные раки, из числа тех, кто считает человеческое существо столь же примитивным, как и неживая природа, отнеситесь к моему повествованию как к невинной песне пожилого поэта, вздумавшего побеседовать с утёсами. Не отягощайте себя соображениями о невозможности того, о чём я говорю. Специально для вас исполню я старую песню, которую слышал в незапамятные времена в неведомых краях. Текст песни я в точности не помню, так что извините, если вдруг перевру.

И рак запел. Голос у него был хриплый, некрасивый, но мотив, довольно простенький, завораживал слушателей и настраивал на благостное миросозерцание. Во всяком случае, драться не хотелось. Никто и не дрался, все слушали диковинную песню старого рака:

«Рак спросил у камушка: «Где сокрыта истина?»

Укатился камушек, движимый волной.

У волны рак спрашивал: «Где сокрыта истина?»

Шумно мимо волны шли. Это был прибой.

Рак с прибоя спрашивал: «Где сокрыта истина?

Прогреми морзянкою! Знак подай какой!

В дебрях настоящего заблудился вымысел,

Собственной изнанкою сделался покой!»

Рак совсем запутался в поисках незримого,

И заснул, не ведая главного того,

Что в руках невидимых, вся неизмеримая,

Нежно мать-вселенная баюкает его…»

Рак резко оборвал пение и обратясь к маньяку спросил:

– Уважаемый наблюдатель, вы пробовали когда-нибудь устроить себе домик не из обычной спиральной раковины, а, например, из двух створок, оставшихся от мидии?

– Нет, не пробовал – сознался рак-маньяк.

– Так попробуйте! Вопросы о технических сложностях отпадут сами. Нам же нет смысла обсуждать механическую сторону жизни, потому как Милюль, в конце концов, с ними справилась и вышла на палубу.

Милюль помнила, что ей следует идти на камбуз. Она помнила также, что камбуз, это то самое место на корабле, где готовят еду. Вчера на камбузе бронекатера добрый молодой моряк кормил её макаронами по-флотски и удивлялся тому, как много она ест. Но то было вчера, а сегодня на этой лодчонке, где ей найти камбуз? В какую сторону идти? Милюль отправилась на нос. Десяток шагов, и тарахтящий корпус сейнера с рубкой и прочими надстройками остались позади. Здесь, на тупом носу, резво разваливающем мутную воду реки, она вдохнула холодный северный ветер и посмотрела на небо, по которому тащились гигантские дирижабли облаков.

Река была широка настолько, что дальний правый берег покрывала дымка. Левый же, более близкий, был мрачно живописен: над пустынными песчаными пляжами, заваленными скрюченными корягами, высились обрывистые берега, над которыми во внимательном молчании торчали здоровенные кедры. Жёлтая вода реки голубела ближе к горизонту. Катер двигался, поглощая её, подминая под себя как блестящий шёлковый ковер.

– Наслаждаешься? – раздался знакомый голос бородатого капитана.

– Разглядываю – призналась Милюль.

– Места наши знатные – похвастался капитан – Ты всё время с берега на Обь глядела, теперь, наоборот, на берег погляди. Впечатляет?

Милюль не знала: впечатляет ли её, и что должно впечатлять, но на всякий случай кивнула.

– Погоди ещё – пообещал капитан – в устье не такая красота будет.

Глядя на уходящую под нос сейнера воду, Милюль вспомнила другой корабль, иные пейзажи. Она вспомнила дельфинов, мчащихся в прозрачной морской воде, обгоняющих судно и весело прыгающих впереди него. Если бы сейчас в этой реке даже и водились бы дельфины, их бы всё равно не было видно сквозь жёлтую муть.