Говоря о восприятии «казачьей Малороссии» русским (и малороссийским) обществом, надо упомянуть ещё один аспект этого образа, а именно дилемму «раньше — теперь». Ещё путешественники, описывая дворцы и резиденции времён Гетманщины, подмечая их красоту и богатство, за­мечали как бы лежащую на них тень небытия — небытия той самой Гетманщины. Но в основном это соотнесение прежнего и нынешнего имело книжную природу. Те же ка­зачьи летописи, лукавая «История Русов» и даже научная «История Малороссии» Бантыш-Каменского, в которых подробно описывались подлинные или легендарные каза­чьи походы, битвы, сам дух эпохи, создавали такое роман­тизированное восприятие того времени, что при всяком сравнении с ним современности (вовсе не плохой, но дру­гой) поневоле могли возникнуть ностальгические чувства по тем великим и славным, но давно ушедшим летам. Тако­ва уж природа человека, что настоящее кажется ему не та­ким светлым и прекрасным, как прошедшее, сколь бы горь­ким и тяжёлым это прошлое ни было.

Очень точно эти чувства выразил Алексей Толстой. Его стихотворение «Ты знаешь край» (1840-е гг.) явилось сво­еобразным синтезом реальности, личных воспоминаний и тех самых идеализированных книжных образов:

Ты знаешь край, где с Русью бились ляхи, Где столько тел лежало средь полей? Ты знаешь край, где некогда у плахи Мазепу клял упрямый Кочубей И много где пролито крови славной В честь древних прав и веры православной?

А теперь там, где некогда «через туман прозрачный» не­слись в ночи «Палей и Сагайдачный», лишь...

Сейм печально воды Меж берегов осиротелых льёт, Над ним дворца разрушенные своды Густой травой давно заросший вход, Над дверью щит с гетманской булавою...[179]

Всё когда-нибудь кончается, и гетманский период тоже ушёл в историю. Так же, как вельможная Гетманщина XVIII столетия пришла на смену казачьему XVII веку, вре­мени смут и гражданских войн, а тот в свою очередь вы­теснил львовско-киевский период православных братств и борьбы за русское естество. И современники это хоро­шо понимали. Вопрос заключался в другом: насколько эти ностальгические чувства народны и естественны; чего ждут от них те, кто был особенно к ним склонен; и в ко­нечном счёте, во что они выльются. Толстой (как и мно­гие малороссы) не политизировал их, сущностью казачье­го периода видел борьбу «Руси» с «ляхами» и в конфликте национально-политических ориентаций, олицетворённых Кочубеем и Мазепой, был однозначно на стороне первого. Но те же ностальгические чувства усердно эксплуатирова­ла и создавала сама и «История Русов», расставляя акценты уже по-другому. А потом представленную в ней тенденцию в своём литературном творчестве, начавшемся примерно в тот же период, в 1840-е годы, подхватил и ещё больше развил Тарас Шевченко.

Шедшие в первые десятилетия XIX века выбор нацио­нально-культурной идентичности и определение границ русскости, отчётливо различимые именно на примере ли­тературной разработки исторических сюжетов из мало­российского прошлого, были процессом обоюдным и взаи­мообусловленным: они велись малороссиянами не меньше, чем русскими. И общая тенденция была такова, что по­литическое, историческое, культурное пространство Рос­сии обеими сторонами культурного диалога всё больше и больше виделось единым. Так, уроженец Украины, мало­росс родом, выпускник Харьковского университета Орест Сомов оценивает пространственное измерение личности Пушкина следующим образом: «Поэт обнял всё простран­ство родного края, и в своенравных играх своей Музы, по­казывает его нам то с той, то с другой стороны: является нам на хладных берегах Балтийских — и вдруг потом рас­кидывает шатёр под палящим небом Кавказа, или резвится на цветущих долинах Киевских»[180]. Показательно «право» Пушкина (а вместе с ним и Сомова) считать весь тот край от Балтики до «киевских долин» своим, родным.

Итак, в русском обществе действительно был живей­ший интерес к Малороссии: её природным, этнографиче­ским и историческим сторонам. Выработка её образа была во многом совместным делом и великороссов, и малорос­сов. И всё же, несмотря на интерес публики и культурный заказ времени, несмотря на значительное количество ли­тературных сочинений и публицистических работ, посвя­щённых Украине, казалось, она ещё ждала своего звёздного часа, ждала того, кто, сведя все нюансы её образа воедино, поднимет её на невиданную доселе высоту. Таким челове­ком и стал Николай Гоголь.

Глава V

Гоголь: триединство образа

Именно российская среда, её вкусы и запросы опреде­лили выбор творчества раннего Гоголя и способствовали тому, что талант его вначале проявился в украинских про­изведениях. Он оказался востребован именно как человек из Малороссии. Попытка Гоголя начать литературный путь как поэта-сентименталиста оказалась неудачной. Его первое «взрослое» сочинение — идиллия в картинах «Ганц Кюхель-гартен» (из немецкой жизни) — не произвела впечатления на публику и критику. А вот первые же повести «Вечеров на хуторе близ Диканьки», вышедшие в 1831 году (вторая часть появилась годом позже), принесли ему успех и славу.

В своих первых работах, опубликованных в петербург­ских журналах, а затем в «Вечерах» и следующем цикле — «Миргороде» (вышел в свет в 1835 году), Гоголь, по сути, продолжает разрабатывать те же направления, что и его предшественники: народно-фольклорную, поданную как романтическая, весёлая или страшная сказка, казачье- историческую, а также бытовую.

Казалось бы, и картины природы, и народного быта, и песенно-сказочный фольклор уже не раз освещались авто­рами путевых заметок и литераторами и были известны чи­тающей публике (понятно, что хотелось ещё и ещё). Но ко­лоритные образы представителей народа, этнографические черты, сказочность и фантастика, живые чувства на фоне яркой украинской природы, вместе создающие особый, ли­рический и поэтический мир, — всё это было подано Гоголем с высочайшим мастерством и теплотой. Романтичность — но без чувствительных крайностей, бытовая достовер­ность — но без излишних этнографических подробностей, описание «племени поющего и пляшущего» (выражение Пушкина) — но без сентиментальной пасторальности.

Уже в гимназии Гоголь стал интересоваться народны­ми нравами и обычаями, этнографическим укладом, за­писывая особо понравившееся в самодельную энцикло­педию — «Книгу всякой всячины» (хотя тогда он вовсе не предполагал, что именно этот материал потребуется ему в писательской деятельности). И это вполне соответ­ствовало веяниям времени. Но познания молодого челове­ка в народном быте были далеко не достаточны для того, чтобы создать на их основе свой литературный мир. Это и заставляло его постоянно обращаться к матери и другим людям с просьбами присылать всё, что может рассказать про «обычаи и нравы малороссиян наших», описывать раз­ную утварь и вещи и объяснять, «как это всё называлось у самых закоренелых, самых древних, самых наименее пе­ременившихся малороссиян»[181].

Первое время такие сведения он собирает для «Отече­ственных записок». Их издатель П. П. Свиньин на страни­цах своего журнала публиковал разнообразные материалы по отечественной истории, географии и культуре, ставя своей целью распространение в обществе интереса к про­шлому России и к ней самой. Большое внимание он уде­лял изучению российских регионов, в том числе Украины. Например, о его очерке «Полтава» Гоголь написал домой следующее: «Рекомендую вам прочесть описание Полтавы господина Свиньина, в котором я, хотя и природный жи­лец Полтавы (он жил там в 1818-1820 годах, когда учился в Полтавском уездном училище, а потом частным обра­зом. — А. М.), много однако ж нашёл для меня нового и до­селе неизвестного»[182]. А затем Гоголь использует собранные им материалы при написании «Вечеров» и «Миргорода».

вернуться

179

Толстой А. К. Указ. соч. Т. 1. С. 61.

вернуться

180

Сомов О. Указ. соч. С. 142.

вернуться

181

Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 141.

вернуться

182

Там же. С. 181.