Написано по прибытии в Брюссель,

12 декабря 1851

III

«Смотрите, вот они…»

Смотрите, вот они: ханжи, исчадья тьмы. Ругаясь и плюясь, орут они псалмы. Как мерзок этот сброд! Он делает газеты; Он расточает в них проклятья и советы, Гоня нас плетью в рай. Собрание писак! Для них душа и бог — предмет словесных драк, Глупейших диспутов, как в древней Византии. Опасные шуты! Растленные витии! О, как их заклеймить сумел бы Ювенал! Газеты им нужны, чтоб мир о них узнал. Там некая вдова пописывает что-то, — Ведь мокрохвостых птиц всегда влечет в болото. Они вершат свой суд; судьей в нем — изувер, А подсудимые — Паскаль, Дидро, Вольтер. Мыслители вредны, святошу мысль стесняет, Полезней — Эскобар. И почта рассылает Заплесневелый вздор по адресам невежд. Наш век сомнений, век исканий и надежд Они, как прачки, трут с усердием и пылом Поповским щелоком, иезуитским мылом. Газетку их, где яд позеленил слова, — Ее, одну ее читает Егова. Они, здесь, на земле, хвалу слагая хором Церковным пошлинам, налогам и поборам, Погоду делают и там, на небесах. Страж, с огненным мечом стоящий на часах, Спешит открыть врата им в райские селенья; С рассветом, — птичьего еще не слышно пенья, Когда заря едва рождается, когда Она, взглянув на мир, краснеет от стыда, Они уж лезут вверх, друг друга оттирая; И там, вскарабкавшись, суют в преддверье рая Апостолу Петру бесстыжий свой листок — Письмо создателю. И кажется, что бог — Всего приказчик их, к тому же нерадивый. И революции, и ветры, и приливы — Им все не по нутру, предвечного хуля За то, что светит свет, вращается земля И мыслит человек, скрепляют опус гадкий Они, как сургучом, церковною облаткой. Наверно, ни один высокородный князь, Который вывален был из кареты в грязь, Не мог бы так честить неловкого возницу. И бедный Саваоф, прочтя одну страницу И видя, как он глуп, мечтает, оробев, Забиться в уголок, пока гремит их гнев. Они низвергли Рим, могли б разрушить Спарту… И эти шельмы льнут сегодня к Бонапарту.

Брюссель, январь 1852

IV

УБИТЫМ 4 ДЕКАБРЯ

Итак, всем вам покой дарован властелином… Еще недавно вас полетом соколиным Манили вдаль мечты… Любовь и ненависть и вам, простые люди, Воспламеняли кровь… Дышали вольно груди, Кричали громко рты. Друг друга знали вы навряд ли… Ваши лица Мелькали в полумгле на улицах столицы, Где бьет людской прибой. Куда-то вас влекли вздымавшиеся волны… Но были вы одной и той же думой полны, Дорогой шли одной. Пылающий ваш мозг стремился к тайной цели… Быть может, Тюильри разрушить вы хотели, Быть может — Ватикан. Свободомыслию вы возглашали: слава! Ведь в пламенный наш век душа любая — лава, Любой народ — вулкан. Любили вы… И боль и грусть владели вами. Порою вам сердца сжимала как клещами Неясная тоска. Под натиском страстей, их яростного шквала, Душа, как океан, порою бушевала, Бездонно глубока. О, кто б вы ни были: отважны, безрассудны И юны, иль, пока вы шли дорогой трудной, Согнула вас судьба, Несла ли вам она надежду, радость, горе, — Вы знали вихрь любви, вы знали скорби море, Покуда шла борьба. Убиты в декабре, безмолвны, недвижимы, Во рву лежите вы, ничем уж не томимы, Прикрытые землей. Уже растет трава над вами… Крепче спите В могилах, мертвые! В гробах своих молчите! Империя — покой.

Джерси, декабрь 1852

V

ЭТА НОЧЬ

Он в Елисейском был. Друзей с ним было трое. Окно светило в ночь, снаружи — золотое. Момента нужного, за стрелкою следя, Он ждал, задумчивый. Он именем вождя Мечтал бандита скрыть: Картуша — Бонапартом. Удар предательский он наносил с азартом, Но ждать умел, дрова в камине вороша. И вот что он сказал, изменничья душа: «Мой тайный замысел свершится непреложно; Варфоломеева и нынче ночь возможна: Париж при Карле спал и снова спать залег. Законы все в один вы сложите мешок И в Сену кинете: часы теперь безлунны». О мразь! О байстрюки распутницы-фортуны, Плод случки мерзостной коварства и судьбы! Лишь из-за вас мой стих взлетает на дыбы И сердце гневное в груди моей мятется, Как дуб, что с бурею в лесу глубоком бьется! Покинув дом Банкаль, пошли, таясь в тени, Арно — шакал, Мопа — картежный вор, Морни; При виде тройки той, зловещей и порочной, Колокола церквей, вещая час полночный, Бесплодно силились изобразить набат; «Держи убийц!» — шел крик с июльских баррикад; Проснувшись, призраки былых расправ кровавых Персты направили на хищников лукавых; И песнь Марсельская опять лила с высот Свой боевой призыв: «К оружию, народ!» Но спал Париж. И вот на набережных черных, На черных площадях ряды солдат покорных Возникли; янычар привел своих Рейбель, Экю и водкой в них разжегши бранный хмель; Дюлак своих привел, и Корт — за Эспинасом; И с патронташами, пьянея с каждым часом, Полк за полком идут с угрозою в глазах. Шагают вдоль домов почти что на носках, Бесшумно, медленно… Так в джунглях тигр крадется И, когти выпустя, в добычу вдруг вопьется. И ночь была глуха, и спал Париж — как тот Орел, что в сеть ловца уснувший попадет. Вожди, с сигарами в зубах, рассвета ждали. О, воры, шулера, бандиты! В генерале Убийца скрыт — в любом! На каторгу их всех! В былые дни судья казнил за меньший грех: Живьем сожгли Вуазен; Дерю был колесован. Париж воззваньями презренными заплеван; И, озаряя их и наглых трусов рать, Восходит новый день. И ночь спешит бежать, Сообщница убийц, в своей туманной шали, Засунув за корсаж те звезды, что блистали Из мрака, — тысячи сияющих светил; Так девка, продавать привыкшая свой пыл Преступникам, бежит, одежду чуть накинув, От «гостя» получив горсть золотых цехинов.