Я видела: На дождевом бездорожье, Где нет на рябинах коралла, Неверная почва пружинит, как дрожжи, А верной — становится мало.         Я видела, как собеседник лукавит —         По холоду глаз его. Эка! —         Я видела даже, как многие фавят         Всю жизнь — одного человека! «Мимозой тепличной» молва окрестила Меня. А не в той ли «теплице» Я видела, как замерзают чернила? Как пишешь, надев рукавицы?         В стихах моих оранжерейность искали.         Не в этой ли «оранжерее»,         В промёрзлых углах расцветая,                                                    сверкали         Из снега и льда орхидеи? Что видела я, чтобы хвастать так яро? Каких-то семьсот ограблений, Две с лишком войны, единицу пожара Да несколько штук выселений.         Я видела:         С неба снежинки слетали         На вышвырнутые пожитки…         Помилуйте!         Это ЖИТЬЯ не видали.         А ЖИЗНЬ мы видали. В избытке! И прописи школьные в глаз мне не суйте, Её восхваляя суровость. Ступайте к другим и другим указуйте. А нам — и диктанты не в новость. 1997

Честертон

Просили его унывать, Молили его унывать, Но он стоял на своём И не хотел унывать.         Золя ему в ухо жужжал,         Что мир отменно блудлив;         Толстой резину тянул         Почти на тот же мотив: Что мир, конечно, хорош, Но счастью в нём — не бывать… А он — стоял на своём И не хотел унывать!         Просили его унывать,         Молили его унывать.         «Отстаньте!» — он им отвечал         И не желал унывать. Просил его царь Соломон, Молил его скальд Оссиан, Просили — валялись в ногах! — И Фрейд, и весь его клан.         А там уж и Старость: «Пора         Позиции, — шепчет, — сдавать!»         Но он         Настоял на своём         И не захотел         Унывать. 4, 6 ноября 1997

Жёлудь

Близ дубов я подбираю жёлудь И в карман кладу, как лазурит, Потому что жёлудя тяжёлость Мне о ценном, цельном говорит.         Оттого ли, что, лошадно-гладок,         Ливнями налит, бочарно-бур,         Этот тип с оттенком старых кадок         Кажется тяжёлым чересчур? Он карман мне тянет; он в подкладку Укатиться может (ватник рван), И приходится мне для порядку Снова лезть за жёлудем в карман.         Помню жест мой в том краю далёком;         Жест, который мог бы ненароком         На безлюдье важности нагнать!         Так часы (с цепочкой и с брелоком)         Из жилетки                          под любым предлогом         Извлекает завтрашний магнат… Жёлуди мои в лесу зелёном! Все вы (я ищу вас до сих пор!) Были с репетицией, со звоном; Все — как серебро и мельхиор!         Где ты, чаща с полукруглым входом?         Где поэт, привыкший год за годом         О серьёзном будущем радеть?         И на каждый жёлудь —                                           Гесиодом[70]         Техники, — как на часы с заводом,         Как на вещь прекрасную глядеть? Принято на свете между всеми На часы глядеть — «Который час?» Жёлудь, жёлудь!                          Покажи мне время, Навсегда ушедшее от нас. 1 декабря 1997

Святочная фантазия

Пумперникель с Никербокером Засиделися за покером. Из окна у них видна была Крыша противоположная: Тополь, облетевший наголо, Нёс ей снежное пирожное. Пумперникель с Никербокером Ели каперсы с картофелем. В это время хлопья выткали Крышу с дымовыми трубами, Облицованными плитками, Точно пряниками грубыми. Пумперникель с Никербокером Подрались, как шкипер с докером. А в окне у них видна была Та же крыша (в третьем действии), Переписанная набело Первой вьюгой Равноденствия. вернуться

70

Гесиод — древнегреческий поэт, певец пастухов и стад.