Она Руанов не брала, Не колыхала знаменами, Ан воевала — за себя! Не поджигай, палач, постой: Здесь просто нечему гореть. И если молвить между нами, Она согласна и с ханжами, И с инквизицией «святой». Ей, разорительнице гнёзд, Галчиных бедных гнёзд семейных,— Смешно доспехами греметь, Мечом размахивать грешно! …Об оклеветанных тенях, О чувствах к ним благоговейных Ты по-старинному грустишь, Когда выходишь из кино. Искусство ищет новых троп. Искусство смешивает жанры. Но, даже смешивая жанры, Мешать понятья ни к чему. …И неуклонно в эту ночь Стучит мне в сердце пепел Жанны, Стучит мне в сердце пепел Жанны, И трудно сердцу моему. 1970-е

Стихотерапия

I Когда сердце, С себя сбивая Скорлупу, одну за другою, В гадость памяти обрываясь, Мчится воющими пропастями, Ты представь себе Своё горе Нарисованным… на фарфоре. Да и то не всё, а частями.         Но… круги и зигзаги ада         На фарфор наносить не надо:         Ведь фарфор и фаянс так ломки! —         Против жанра идти не стоит…         Да и кто ты такой, отучая         Человека от чашки чая?         Если жизнь ты ему отравишь,         Разве это тебя устроит? Только маленькие промашки, Улыбаясь, рисуй на чашке: Слишком сильное заблужденье Нипочем под глазурь не ляжет! Выбирай картинки былого Наименее всё же злого… (Сердце, рвущееся на части, Вкус и меру тебе подскажет.)         Как люблю я фарфор с фаянсом!         С нанесённым на них Провансом,         С их Аркадией…         Как природа их белопенна!         Постараюсь, чтобы страданье         Соскользнуло с них постепенно         (С целой тучей забот, которым         Повседневность — не оправданье). Есть резон моему пристрастью: Даже бьётся посуда — к счастью! (Хороша и та, что не бьётся: Уж зато цела остаётся!) Есть резон моему пристрастью И гончарному упоенью: Если бьётся посуда к счастью, То не бьётся — к успокоенью.         И откроется очень скоро         При расписыванье фарфора,         Что грешно малевать кошмары         На батисте из рода глины;         Гадость памяти, сил крушенье,         Оскорбленье и поношенье…         В этом случае допустимы         Только розы и мандолины. II Как мой вкус изыскан, однако! А изысканность — грех великий: Слишком тонкое — снова грубо. (Я эстетов кляну, каналий!) Но поскольку речь о посуде, — Прикладном, а не главном чуде, — Отчего не ценить фарфора? Табакерок, резьбы, эмалей?         Над боярышником фаянса         Тени ночи летать боятся;         Никогда мадам Косарица         На фарфоре не воцарится!         Я по свету хожу; я всюду         Разрисовываю посуду,         Чтобы хор ее нежноголосый         Пел анафему ведьме безносой! И пускай Зоил образцовый, Принимаясь за пашквиль новый, Как всегда не подумав, скажет (Ведь Зоил человек простецкий!), Что в расписыванье фарфора — Ни судьбы, ни с судьбою спора, Ни отчаянья, ни задора И ни удали молодецкой.         И пускай питомец зоилов         Носит громы на лирных вилах,         Бурю (якобы) в поле ловит,         Рвёт, рыча, на груди рубаху, —         Вот кто пляшет среди фарфора!         Ан заденет его — не скоро:         Порешить свою обстановку —         Не достанет ему размаху. Вообще же… Взращённому в холе Скакуну — как не рваться в поле? Но скакун, испытавший сечу, Зря не прыгнет ветрам навстречу. Это бюргеру льстит ужасный Ураган в байроническом роде. Но бродяга Плохой погоде Не споёт серенады страстной. III         Ах, фарфор на старом камине!         Уж не бюргерский ты отныне,         Так как бюргеры переменились:         Практикуются на ураганах…         Но поскольку у них такие         Поразительные стихии,         Что не только не бьют фарфора,         А тем пуще оберегают, —