Судьба особенно не жаловала Моисея Семеновича — хотелось работать и печататься, а штатные места в высшей школе, как хорошо известно, заповедные, не попадешь, все давно заняты. Потому и радуется Моисей Семенович даже своему пребыванию в Туле (1956–1959), где он все-таки умудрился напечатать (и не только там) ряд своих небольших статей по ономастике — тут и Достоевский, и Лев Толстой, и Пушкин, и Блок. Алексею Федоровичу как философу имени остроумные и проницательные очерки Моисея Семеновича (он вообще искрился остроумием, шутками, анекдотами) интересны.

Но главное — повествования легкого на подъем нашего нового друга о его путешествиях в Америку (там родня, знаменитый музыкант, пригласивший Моисея Семеновича и Любовь Григорьевну, — имя его скрывалось), да не один раз, а дважды, и потом, самое интересное, в Рим, к Лидии Вячеславовне, через пространство в тысячу верст и тысячу лет. Моисей Семенович любит эпистолярный жанр, а нам некогда отвечать на множество его посланий. И он, шутя, но и всерьез замечает: «Понимаю, Вы оба очень заняты, Вам недосуг. Но разве не следует предпочесть дружбу службе, и не пора ли сменить недосуг на досуг» (22/XII — 1971). Заодно сообщает о книжных новостях (сочинения Вл. Соловьева и Вяч. Иванова издаются в Бельгии), и как-то между прочим, немного не по-русски: «А Лида снискала большой музыкальный интерес» — это о дочери Вяч. Иванова.

Да, путешественник шесть месяцев со своей супругой пробыл в США и Риме (1970). «В Риме я видел и слышал папу, в Нью-Йорке — Атлантический океан, а в Сан-Франциско — Тихий океан. Видел также, потрясенный, заполярные льды, своим безмолвным величием не сравнимые ни с чем, ни с чем. Был и в соборе Петра, и в подземелье орфиков, ходил по Via Sacra, приобщился к Микель Анджело и отрастил глаза у Рафаэля. И еще, и еще, и еще!». «А мой английский и итальянский языки за рубежом оказались именно „моими“, ничьими. Меня, однако, разумели: очень уж выразительна была моя мимика и наглядна жестикуляция. И тут же рифмы, „легкие подруги“:

Отплыть с Европы берега, Изведать моря бучи И плавать вдоль Америки По всем путям Веспучи.

Когда-то в четверостишии „Метафилолог“ я писал:

Ни к какому плыть не стану берегу. Курс невесть куда держа по румбам: Пусть Колумб открывает Америку, Я открываю Колумба.

Теперь, изведав метасферу, я уже не хвастаюсь, что я метафилолог. Стал, если не мудрей, то смиренномудрей…» (10/IV — 1970 — машинопись; приобрел машинку еще в мой ленинградский приезд на 70-летний юбилей И. М. Тронского[344], где я выступила со своими греческими стихами в 1967 году и посетила Альтмана и К. М. Колобову).

Очень беспокоится Моисей Семенович, что я не предупредила его о 80-летии Алексея Федоровича, а что касается относительно зрелого возраста, то он тут же прилагает сонет под названием «Глубокой осенью»: [343]

И с каждой осенью я расцветаю вновь.

А. Пушкин Не доблесть расцветать весной и летом, Когда любое семечко в чести, И травы взысканы теплом и светом, Расти способна чуть ли — на кости. Но если мрак и холод, и при этом Мы в возрасте весьма жды десяти, Каким отважным нужно быть поэтом, Чтобы дерзать и осенью цвести. И вот, стирая старости границы (Так человек, лишившийся десницы, Ловчась, перерождается в левшу), И я, в слезах, питая песен стаю, И осенью ненастной расцветаю, И лютою зимой плодоношу. (Письмо 12/XII — 1973)

Да, Моисея Семеновича не страшили ни глубокая осень, ни зима — дожил в полном уме до 90 лет.

Получив от нас одно из писем, он очень доволен и не укоряет за задержку ответа. Наоборот: «Драгоценнейшие друзья, Аза Алибековна и Алексей Федорович. Ваше классическое и одновременно романтическое письмо, Ваша телепатия и симпатия нас прямо окрылили. Жива преемственность от Икара до Пикара. Серебром звенят все звенья золотой цепи истории».

И тут же: «У меня имеются грустные стихи:

Снег сгребают год за годом, И теперь, как в старину. Люди делают погоду, Люди делают весну. А того не замечают, Ускоряя года бег, Что, как лед, и сами стают, Испаряются, как снег.

Но минор противопоказан, будем в мажоре!.. И все же, хотя gaudeamus, стареем. Но стараемся не поддаваться. А 1976 — кратен 8,13,19. Это мне, начетчику чисел, много говорит. Вступаем в последнюю четверть века 20-го. Это — впервые. Прямо удивительно. Сердечный и душевный привет.

Ваш с любовью и Любовью Григорьевной М. Альтман» (12/1–1976).

Иной раз письмо изобилует стихотворными строчками, и автор письма признается: «А в последнее время я много балуюсь стихами, которые мне даже снятся. Вот пример:

Вечное возвращение                        I Всех планет орбиты — круговые, Жизнь любая — прежний пересказ: На земле живу я не впервые И, наверно, не в последний раз.                       II В древнем тексте встретившись нежданно С очень точной „из меня“ цитатой, Понял я, что, как это ни странно, На земле я был уже когда-то.

И еще:

                       На смену Пегасу На пенсии, по старости, Пегас, И в наши дни поэт порой пилот, Кому, чтобы подняться на Парнас, Сподручнее не конь, а самолет?

И еще:

                        Amo quia absurdum В бога слепого веруя слепо С сердцем безумным, а, может быть, мудрым, Я и люблю, — потому что неясно Amo — quia absurdum.

И еще:

                           Не сетуй Не сетуй, мудрый (так уж в мире водится), Обхаживая глупого тирана: И солнцу проходить приходится Через созвездие Барана.

И еще:

                    Лень Не грущу, что навестила И меня безделья лень: Солнце, уж на что светило, А не каждый светит день.

И т. д., и т. п. Всех краткостиший не напишешь: их (похвастаюсь) у меня больше шестисот» (22/XII — 1971).

вернуться

344

Профессор Тронский Иосиф Моисеевич (1897–1970), литературовед («История античной литературы» не раз переиздавалась с 1941 года) и лингвист (эллинист и латинист). Ему принадлежат «Очерки из истории латинского языка» (1953), «Историческая грамматика латинского языка» (1960), «Древнегреческое ударение» (1962), «Общеиндоевропейское языковое состояние» (1967), а также статьи к изданию «Илиады» и «Одиссеи» («Academia», 1935).

вернуться

343

Морейно Любовь Григорьевна (1898–1976).