— Куда пойдем?

Он колеблется, затем поднимает глаза и говорит:

— Мне пора идти к Милике, мы договорились сегодня встретиться.

— Ну а мне надо навестить одного друга.

По его лицу проносится волна облегчения, и он протягивает руку:

— До свидания!

— Счастливо.

Я рассерженно гляжу ему вслед. Все-таки он ничего не спросил! Кристиан торопливо удаляется, голова втянута в плечи, кажется, он вот-вот побежит. Знает ли он? Конечно, знает!

Я возвращаюсь домой, всякая охота разбирать книги пропала. Я беру со стола письмо Лии, забытое впопыхах, когда Кристиан торопил меня, боясь опоздать на вокзал. Четыре листка, исписанные с обеих сторон мелким, разборчивым и аккуратным почерком. Я принимаюсь снова читать.

«…Мне так хотелось, Кристиан, стать для тебя Суламифью, но кому-то ведь надо быть Соломоном, а ты не сумел. Скорее ты бы согласился (я поняла это слишком поздно) поменяться ролями. Если б ты знал, как это свойственно современным мужчинам. Не знаю, может быть, я и ошибаюсь, но мне так кажется.

Я мечтала, Кристиан, чтобы ты стал для меня проводником в страну Счастья, ведь ради этого человек живет и существует на клочке вселенной, имя которому Земля. Но ты не можешь быть проводником, ты предпочитаешь, чтобы тебя самого вели. О себе я ничего не пишу, думаю, тебе это неинтересно, к тому же, прошло столько времени! Марика уже взрослая (надеюсь, ты знаешь, сколько ей лет?). Она большая проказница. Даже не знаю, почему вдруг я решила тебе написать. Наверное потому, что ровно через две недели я буду проезжать через Кишинев. Я обещала Марике показать дядю, который очень похож на ее папу. Если ты придешь на вокзал между двумя и тремя часами, после обеда, у меня будет возможность выполнить обещание. Захочешь ли ты меня увидеть, будет зависеть только от тебя самого. Желаю тебе удачи и здоровья! Лия.

Первый год предпоследнего десятилетия последнего столетия второго тысячелетия нашей эры, девятого числа одиннадцатого месяца, седьмой день недели».

Я снова представляю Лию, стоящую на подножке вагона и машущую нам рукой: «До свидания! Будьте здоровы!» Наверное, эти пожелания были адресованы не только мне и Вете, но и всем людям — на перроне, в городе, на земле, включая и Кристиана.

Я складываю листки и прячу их в конверт, решив сохранить письмо. Готов биться об заклад, что Кристиан не придет за ним. Неожиданно я замечаю еще несколько строк на внутренней стороне язычка конверта. Видимо, Лии не хватило места, и она написала постскриптум прямо на конверте. «Р. S. Мой господин! Любимый мой! Хозяин мой! Я хорошо помню твое мудрое изречение: тысячу раз влюбляется человек, но всего один раз любит он по-настоящему!»

Прочел ли Кристиан эти строки?

Рассказы

Бабье лето

Когда я приехал домой, мои родители чистили кукурузу. Я оставил сумку на завалинке и пошел в огород.

— Переоденься, росы много, — издали остановила меня мать. — Посмотри в сенях. Там что-нибудь постарее найдешь.

Я нашел пару рваных штанов и выгоревшую на солнце рубашку.

Отец встретил меня сухим коротким покашливанием. Этим покашливанием, знакомым мне до мельчайших подробностей, он хотел мне сказать, что настроение у него хорошее, что он радуется и гордится, причем все черты его лица выражали спокойный аскетизм.

Выдавали его только глаза, которые болезненно блестели, но он успешно и очень искусно прятал взгляд.

— Как добрался? — спросил он меня.

— Хорошо, — ответил я. — Автобус был почти пустой. Какое-то время мы работали молча.

— А мы тебя в субботу ждали…

— Я работал во вторую смену и остался в общежитии.

— А мы уже закончили уборку на Склоне и за Чишмой. Осталось несколько рядков только «фраги» на Будеевом ручье, а когда уберем их, останется собрать поздние яблоки, прикопать виноград да перетаскать кукурузу с Мэгурянки в амбары.

Разговор шел размеренный. Мысли словно укладывались рядами, одна к одной, как доски в настил моста, чтобы все они были перед взором, чтобы видеть их все сразу, обдумать их, понять, где они начинаются и чем кончаются.

— Хорошо, что ты приехал. — заключил отец. — Сегодня мне на мельницу нужно и кто знает, когда сумею вернуться. Сходи ты на виноградник. Вынту покажет тебе наши рядки. Сегодня закончим уборку.

— Поезжай на мельницу и ни о чем не думай, — успокоил я отца.

Мать позвала нас к столу. Мы поели. Потом я взял ведро и пошел на окраину села. Солнце едва поднялось над Плоскогорьем. Оно уже было не такое жаркое, как летом и, словно смущаясь своего бессилия, растворялось в молочном тумане, плывущем над виноградником. Я знал, что урожай надо убрать лишь с двух десятков кустов. Поэтому на окраине села зашел к Петре, бывшему соученику по школе, которого не видел года три, а то и больше. Он убирал виноград, я стал ему помогать, и столько мы переговорили о разных разностях, обо всем, что было и о том, что будет, что я успел наполнить гроздьями огромную корзину. Но тут солнце уже перешло зенит, и я быстро пошагал к Будееву ручью.

Дорога вышла из села и, освободившись от эскорта домов и заборов, сбежала к узкому концу Большого пруда, потом пересекла ручей по мосту, который нуждался в ремонте, поднялась по краю яблоневого сада, вблизи огородов и неожиданно спустилась к Будееву ручью — в широкую и влажную долину, зеленую, покрытую разными болотными травами.

Отсюда дорога идет еще по одному мосту и возле колодца Антона Тэтару поднимается поперек склона холма до тех пор, пока не исчезнет за горизонтом. Справа от мостика начинаются камышовые заросли, а в луже стоячей воды, которая притекла сюда из Большого пруда, отражается небо. Мальчишка в подвернутых штанах стоял по щиколотку в воде и, нахмурив брови, пристально смотрел на кончик гусиного перышка, служащего поплавком для его удочки.

— Клюет? — спросил я шепотом. Он, не отрывая взгляда от кончика пера, вонзенного в дрожащую гладь воды, сделал знак рукой. Понять этот знак можно было и так и этак.

По террасе на другом берегу тянулись темные ряды виноградника. Весь склон пропах спелым виноградом.

У колодца, на расстеленной по траве куртке сидели Петря Брэеску и Матвей Кырпэ.

— Добрый день!

— Добрый! — ответили они, отщипывая виноградины от грозди, лежавшей на дне шляпы.

— Отец твой где? — спросил Петря Брэеску — смуглый, длинноногий и сутулый мужик с таким хриплым голосом, словно голос из нутра выходил.

— На мельницу поехал.

— А ты домой приехал помогать или поработать?

Я стал предельно внимательным, знал, что этому мужику в удовольствие высмеять человека.

— И то и другое, — уклончиво ответил я и улыбнулся.

Улыбнулся и он, показав крупные, необычно белые для его возраста, зубы.

— Вон как! А я думал, только помогать. Гм…

И замолчал на полуслове.

— Почему?

— Потому что работать — одно, а помогать… — другое.

— А вон и Вынту кончил работу, — прервал Петрю Матвей Кырпэ и зашелся беззвучным смехом. Смеясь, он словно боялся чего-нибудь не расслышать. Лицо у Матвея худое и красное, нос острый, всегда потный, а когда он смеется своим мелким смехом, лицо его потеет еще больше.

Большими шагами подошел Илие Вынту, звеньевой. Под одним его глазом был синяк, на лбу и на подбородке — царапины, а на носу — красное пятно.

— Отдыхаем? — спросил он, глянув на меня краем глаза.

— А мы, как Никэ Сарнику: «Вот встану и еще маленько отдохну», — ответил Петря Брэеску, снова обнажая зубы в широкой улыбке.

Дядя Илие обвел взглядом террасы на склоне холма, отыскал там что-то. Потом повернулся ко мне и спросил:

— Отец твой придет?