— О силы небесные! — выдохнул Лео. — Неужели ты женщина?

— Да, женщина, настоящая женщина и твоя супруга, Калликрат, — ответила она, протягивая к нему свои округлые, словно выточенные из слоновой кости руки и сладко — ах, как сладко! — улыбаясь.

Он все смотрел и смотрел, медленно приближаясь к ней. И вдруг его взгляд упал на тело бедной Устане, и он, вздрогнув, остановился.

— Как же я могу? — прохрипел он. — Ты убийца; она так любила меня.

Заметьте, он уже стал забывать, что и сам ее любил.

— Ничего, — прошептала она так же тихо, как шелестит ночной ветерок в листве, — ничего. Если я и свершила грех, вся вина — на моей красоте. Если я и свершила грех, то потому, что люблю тебя; да простится и будет забыт этот грех! Она снова протянула руки и еле слышно произнесла: «Иди ко мне», — и через несколько секунд все было кончено. Лео изо всех сил боролся с собой, даже пробовал повернуться и бежать, но ее взгляд удерживал его крепче, чем железные оковы, а магические чары ее красоты, сила воли и страсти подчинили себе все его существо, и происходило это перед телом женщины, которая ради любви к нему пожертвовала своей жизнью. Звучит это отвратительно и мерзко, но его вина не столь уж непростительна, хотя ему и не избежать расплаты. Его искусительница была отнюдь не обычной земной женщиной, и ни одна дщерь человеческая не могла бы поспорить с ней красотой.

Когда я вновь поднял глаза, она покоилась уже в его объятьях, их уста слились в поцелуе; вот так, перед своей мертвой возлюбленной вместо алтаря Лео поклялся в вечной любви ее жестокой убийце. Те, кто совершает подобную сделку, расплачиваются своей честью; чтобы уравновесить чаши весов, одна из которых нагружена похотью, им приходится бросать на другую свою душу, поэтому они не могут надеяться на спасение ни в этой, ни в загробной жизни. Что они посеяли, то и пожнут; маки одурманивающей страсти увянут у них в руках, только плевелы достанутся им в изобилии.

С ловкостью змеи она выскользнула из его объятий и залилась ликующим смехом.

— Говорила же я тебе, что ты будешь ползать у моих колен, о Калликрат! И так быстро сбылось мое предсказание!

Лео застонал от стыда и боли, ибо, побежденный и повергнутый ниц, он продолжал сознавать всю глубину своего падения. Все лучшее в нем восставало против позорного рабства, в чем я имел случай убедиться позднее.

Айша вновь засмеялась, быстро накинула покрывала и сделала знак немой прислужнице, которая широко раскрытыми глазами наблюдала за всей этой сценой. Девушка вышла и вскоре вернулась в сопровождении двоих мужчин, которым царица с помощью жестов изъявила свою волю. Все втроем они схватили бедную Устане за руки и поволокли к двери. Лео молча смотрел на это, но затем закрыл глаза ладонью; моему разгоряченному воображению померещилось, будто мертвая наблюдает за нами.

— Минувшее навсегда ушло, — торжественно возгласила Айша, когда прислужники с Устане исчезли и дверные шторы перестали колыхаться. И вдруг, повинуясь одной из тех удивительных перемен в настроении, которые были так характерны для нее, она скинула полупрозрачное покрывало и по древнему поэтичному обычаю обитателей Аравии,[27] охваченная ликованием, запела триумфальный пеан эпиталаму, прекрасную в своей дикости, но с большим трудом поддающуюся переводу на английский язык, ее следовало бы не записывать для последующего чтения, а петь под музыку кантаты. Песня, которую пела Айша, разделялась на две части — описательную, или эпическую, и чисто лирическую; воспроизвожу ее по памяти.

Любовь — цветок в пустыне. Она, как алоэ, цветет лишь однажды и гибнет; Она цветет в солончаках Жизни, и яркая ее красота сверкает над пустыней, как звезда над бушующим ветром. Душа — ее солнце; она овеяна дыханием естественности. Цветок Любви распускается при звуках приближающихся шагов, склоняясь, открывает свою красоту проходящему путнику. И путник срывает его, да, срывает эту алую чашу, полную меда, и уносит с собой, и когда он пройдет через пустыню, цветок уже мертв и сух. Есть лишь один истинно прекрасный цветок в пустыне Жизни. Этот цветок — Любовь. Есть лишь одна надежда во мраке отчаяния. Эта надежда — Любовь. Все остальное — ложь и обман. Все остальное — лишь тень, скользящая по воде, все остальное — ветер и суета. Кто знает меру Любви, ее вес? Она — порождение плоти, но ее обиталище — дух. Отовсюду черпает она свою силу. Красотой она подобна звезде. Она многолика, и все ее лики прекрасны; никто не знает, где взошла эта звезда и за каким окоемом она скроется.

Повернувшись к Лео и положив ему руку на плечо, она продолжала петь все более громким и ликующим голосом: стройные, соразмерные фразы, которые выходили из ее уст, покидая землю прекрасной прозы, возносились в чистое небо величественной поэзии.

Давно я люблю тебя, о мой суженый, но любовь моя не слабеет. Давно я ожидаю тебя — и вот наконец желанная награда — здесь, передо мной. Однажды я издали видела тебя, но ты был похищен у меня. В могиле посеяла я семя терпения, пригревала солнцем надежды, поливала слезами раскаяния, овевала дыханием знания. Наконец проклюнулся росток, а затем я обрела желанный плод. Из могилы проклюнулся росток, оттуда, где покоится прах мертвецов, их кости сухие. Долго длилось мое ожидание, и вот она, желанная награда. Я одолела Смерть, и Смерть возвратила мне свою добычу. Вот почему так велика моя радость, с надеждой гляжу я в будущее. Мы будем вместе блуждать с тобой по вечнозеленым лужайкам. Это наш час. Тьма убегает в глубокие долы. Вершины гор целует рассвет. Да будет мягким наше ложе, о мой любимый, да будет легка наша поступь. Царские короны увенчают наши головы. Изумленные, в благоговении пред нами склонятся все народы мира, Ослепленные, падут пред нашей красотой и могуществом. Слава о нас разнесется, как раскаты грома, Словно колесница, помчится наше величие по праху бесчисленных дней, Мы будем смеяться, торжествуя победу. Смеяться, как дневные лучи, бродя среди гор. Вперед же, к торжеству все новых и новых побед! Вперед же, к еще небывалому могуществу! Вперед же — без устали, в облачении великолепия! Пока не исполнится срок, что отпущен судьбой, и не опустится занавес мглы.

На этом она прервала свою странную, необыкновенно волнующую песню, которую я, к сожалению, могу передать лишь в самых общих чертах, без всей необходимой выразительности.

вернуться

27

Среди древних арабов высоко ценилось и почиталось искусство декламации как прозы, так и поэзии; тот, кто достигал в этом искусстве совершенства, получал титул «хатиба» или декламатора. Каждый год устраивались состязания, на которых соперники-поэты читали свои сочинения, и с распространением письменности те стихи, которые признавали лучшими, стали писать золотыми буквами по шелку, выставляя затем для широкой публики; назывались они «аль-Музахаббат», или золотые стихи. В стихотворении, приводимом мистером Холли, Айша, очевидно, следует поэтической традиции своего народа, которая состоит в нанизывании разрозненных мыслей на одну общую нить, причем каждое из двустиший, в которых эти мысли выражены, отличается красотой и изяществом формы. — Издатель.